Я вырос там, где храм – престол из гнили,
Где рвались свитки болью на костре,
Где ангелы в холодной золе остыли,
Лежа без крыльев, пищей для печей.

Я был младенцем, вскормленным без веры,
Но с кожей, на которой резали обет.
Мой Бог не свет – он шёл по венам серым,
А я ворона, рожденная в замкнутой клети.

Я видел лик Его в стекле расплавленном,
В застывшем масле, в маске без лица.
Я звал – а в горле вырастало пламя.
Я ждал – и мне молчала тишина.

Я стал жрецом. И неба было мало.
Моих молитв хватило бы на суд.
Но Бог молчал. И подумал я тогда –
Если умер он, я съем святую плоть.

Я был – как свеча в золе алтарной.
Он был стеной – безликой и пустой.
И когда душа моя рвалась в отчаянии,
Я понял: не ответит он. Никогда.

И в ночь последнюю, с безумным взглядом,
Я рвал Писание, как мякоть хлеба,
И вырвал сердце из Его причастий,
И ел, как волк – безумно, зло и слепо.

Я жрал Евангелие. Я грыз заветы.
Я пил смолу, как кровь с гнилой свечи.
В Его глазах не было больше света –
Там черви пели гимны пустоты.

Но мне этого было мало.
Я отпрввился искать, труп в тернях ада,
Нашего творца что молчал пока я стонал.
Что смеялся пока Содом сгорал.

Нашёл Его я – не в небесной дали,
А под землёй – скручен, бел и истощён,
Как слепой ребёнок на костях печали,
Что спит на мёртвых останках мира.

Схватил Его, сжимая горло цепко,
Он закричал, но голос стал землёй.
Мы рвали глотки в яростной борьбе,
Он бился, плакал небом надо мной.

Я вгрызся в шею, хлынула святая,
Живая кровь – и пил её до дна.
Пил ты святую кровь? Она иная:
Она тепла, живая, как жизнь сама.

И я пожрал Его – всю суть и силу,
Вкушая свет и смерть в одном глотке.
Я понял: писание то лгало мне мило,
Когда шептало о святом Христе.

Теперь я сам – как храм без куполов,
Аз есмь боль, которой нет названья.
Но ты взгляни: под кожей бьётся Бог.
И он кричит. Но только моим именем.

Однажды я влюблюсь – и тогда люди познают горе,
Сойдутся звёзды в петлю, чтоб повесить небесный свод.
И чьё-то "люблю" обернётся зловещим вздором,
Где каждый поцелуй – предвестье народных невзгод.

Однажды я умру – и тогда люди познают боль,
Земля содрогнётся, и вены треснут у рек,
И каждый колокол станет стоном,
И даже живые возжелают смерть.

Однажды я родился – и тогда люди познали любовь,
Но не ту, что с цветами и словами романтики,
А ту, что сжигала до костей и снова звала за собой,
Как голос, звучащий в голове, страшный и чужой.

Я – тень перемен. Я – дыхание муки и света.
И если я снова приду, не спеши открывать мне дверь.
Ведь с каждым касанием миру даётся заветом
Несчастье... то, что страшнее смертей.

— Как это понимать?! Объяснись, наглец, – господин Юста, сжимая руку растрёпанного ровесника Эйды со злым лицом, встряхнул его, продолжая держать осанку. – На каком языке я должен с тобой говорить? На языке наказаний?
Он лишь изредка поглядывал на пойманного заводилу, который уже не сопротивлялся, а с ненавистью смотрел на класс. Его тяжёлое дыхание нарушало гробовую тишину. Изредка слышались дрожащие рыдания низкого паренька, алебастровая кожа которого покрылась царапинами и подтёками, постепенно заживавшими. "Странно, что учитель Юста не отвёл его к лекарю", – подумал Эйда.
— Ну, – словно на допросе, учитель был требователен, холоден и, по мнению детей, в меру жесток, – я запомнил лица каждого из вас, – теперь он обращался к классу, – и помню, кто обидчик.
Глаза участников группового избиения забегали, а конечности и головы поджались так, будто господин Юста уже назвал их имена и объявил (смертный) приговор. Даже Эйда под взором его ледяных голубых глаз старался изо всех сил не реагировать на давящую атмосферу, чтобы на него тоже не подумали. Он сильнее сжал карандаш, старательно выводя буквы на листе бумаги. Он уже написал несколько предложений с минимальными ошибками: "Мама любит папу. Я люблю брата. Брат любит меня. Класс любит учителя". Как он гордился собой! На секунду даже поверил, что вот-вот подойдёт к учителю, покажет ему предложения, составленные со словом "любовь" и с любовью, взгляд Юсты тут же сделается тёплым, морщины гнева пропадут с бледной кожи, он пригладит чёрные волосы и скажет Эйде идти домой; но это лишь мечты, и на деле учитель был пусть и справедлив, но очень строг и в гневе страшен.
— Я потребую от тебя извинений, Итхва, – проговорил высокий господин, в которого влюблялись девушки из старших классов и которого боялись, но уважали его собственные ученики, – и если ты ещё раз приблизишься к нему, – мужчина кивнул в сторону рыдающего потерпевшего, на нежной коже которого скоро не останется повреждений, – ты станешь позором школы. Итхва, слышишь? – Юста вновь встряхнул его. Не выдержав, Итхва всхлипнул, вызывая сдержанные смешки и удивлённые вздохи у тех, кто его ненавидел и остерегался. – Я распоряжусь, чтобы тебя исключили. Бери своих дружков и ступай к родителям, покажи им, сколько домашнего задания я вам дал. От каждого я жду безупречно написанного "Простите, я был не прав". На пяти листах.

Есть в мире много слов красивых,
Пусть «Амфора», «Лазурь», «Эклер»,
Но мне милей в часы унылых
Сказать внезапно слово «Крекер».

Оно хрустит, но не кусает,
И крошками сорит в уме.
Оно ничем не поражает,
Зато сидит на языке.

Словцо, которым не ругают,
И не возносят в небеса.
Его со сцены не читают,
Но без него никак нельзя.

Не «боже», не «судьба», не «вечность»,
Не «страсть», не «рок» и не «печаль»–
Но к чёрту всю высокоплечность,
Мне слово «Крекер» греет даль!

Обыденность его нелепа,
Плоска, солёна и проста.
Порой и жизнь бывает пресной–
Ну прямо «Крекер», красота!

Тихой, неслышной походкой
В залу спустилася мгла,
Мрачной зловещею ноткой
Отозвалась пелена.

Окутала всё в храме мести
Тёмного лета заря,
Видит, со мной ты нечестен,
Волнуешься ты не зря.

Ты, притупив наважденье,
Потерял своей жизни вкус,
Потерял аромат тех мгновений,
Потерял и страданий укус.

Сделан, увы, не из стали,
Лишь из глины и полотна,
Которое рвётся. Ты в Нави,
Правь всё же против тебя.

Изумрудный огонь внутри церкви
Затмевает таинственность фреск.
Но в душе твой огонь всё же меркнет,
Чернеет сосновый лес.

Лечить и спасать тебя поздно,
Пора бы тебе на покой.
Увы, ты стремишься не к звёздам.
Потерян последний герой.

В гримёрке пахнет пудрой и тоской,
и клей на маске треснул у подбородка.
Сегодня я опять не стал собой –
а впрочем, кто он, я, – и был ли он хоть сколько?

Мне хлопали. Да что с того? Шумят
всегда, когда ты падаешь красиво.
Но я не помню – я смеялся сам?
Или уже давно смеётся вместо – рыло?

Я помню только, как держал парик,
дрожащими руками подгонял ресницы.
С тех пор как стал смешным – я стал немым.
Слова мои теперь – как трюки.

Мне стыдно быть собой. Я стал тем,
кто кланяется раньше, чем сыграет.
Маска шепчет мне: «Не бойся. Ты никто.
А со мной, ты хотя бы шут, я скрою твое страшное лицо».

Я пробовал сорвать её. Не смог.
Под маской – швы. Под швами – краска.
Я просто клоун. Я никто.
Просто чужая старая маска.