Я не знаю, кто она,
Только вижу: сцена, тьма,
И в огне прожекторов
Бьёт по струнам – моя любовь!
Как будто вместо песни
Она ебашит коноплю,
И мне крышу сносит в ноль –
Не могу! Люблю! Люблю!

Не как девку "на разок",
Не как пьяный идиот,
Я хочу быть рядом с ней!
Не на день и не на два!
Это правда моя мечта.
На диване, после гигов,
Под луной и пустотой.
Лишь мы вдвоём,
Пиво пьем, и во всю поём.

Я мечтаю – не прикол!
Я же с детства был тупой:
Если нравилась девчонка –
Падал мордой пред толпой.
А теперь смотрю, как в танке,
Пока сердце рвёт металл,
И не верю, что бывает
Бас – и я, и идеал.

У неё татухи на руках,
И банки больше чем мои!
Но ей плевать! Это знаю точно я,
Буду дома убирать, и для своей жены
Стирать, а в постеле помогать!
Она держит в ритме души
Каждый бойкий перепад!
И быть может для других
Я ебанный вурдалак!

Я не вру тебе, серьёзно!
Мне не надо этих фраз:
"Просто образ", "ну пройдёт",
Нет, мне надо прямо щас!
Я бы выучил гитару,
Переехал в чёрный клуб,
Лишь бы видеть, как она
Бегает с комбиком во круг!

Пусть смеются – "невозможно",
"Это бред", "не для тебя"...
А мне плевать! Я же слышал –
У неё дрожит струна!
И пока она играет,
Пока играет от души –
Я мечтаю стать душой,
Которой откроются мечты.

Пока ненужные хозяевам бусы, расшитые носовые платочки и прочая красота, которую можно продать или оставить себе, постепенно пропадали в карманах милой и учтивой сиделки, актриса всё чаще проводила время с Хидой, совсем лишившимся памяти. Он больше ни разу не открыл глаз, хриплым голосом называя её по имени или хотя бы ласковым прозвищем; теперь он просыпался за неделю раза три, в туалет не ходил, есть и пить не мог. Яхо понимала, что это конец: её ждёт такая же участь. Но она не лишалась надежды, что любимый муж всю жизнь любил её и умирал с мыслями о ней и детях перед тем, как финальная стадия существования тела не заставила его забыть собственное имя и способность говорить.
Через неделю и три дня после того, как Захидия перестал разговаривать, просыпаться каждый день и запоминать, за ним пришла тихая невидимая смерть. В тот день Яхо не хотела вставать с кровати и, как она обычно это делала, проверять мужа. Женщину еле разбудила сиделка, думавшая, что хозяйка ушла из жизни вслед за супругом.
— Госпожа Яхо? Слава Нэу, – выдохнула она, её светлые волосы растрёпаны, так как она сама недавно проснулась. Не как Хида. – Соболезную вам. Ваш муж умер. Я накормлю вас и сбегаю за врачом.
Но Яхо не хотела есть. Побеждённая сном и старостью, она думала лишь о мире грёз и о том, что любимый теперь ждёт её только там. По щеке скатилась одинокая слеза. Девушка сжала зубы.
Работница поддерживала как могла, приготовила чай, после которого спалось легче, и подсластила его, потому что это было единственным пожеланием Яхо к завтраку. Она не пошла смотреть на тело Захидии, предпочитая помнить его живым, и царство снов подарило ей возможность разговаривать с ним, трогать его, любить живого.
Сиделке стало ещё проще следить за хозяйкой. Отдав тело Захидии медикам и заплатив из кошелька Яхо за достойное захоронение, женщина целыми днями читала газету, ожидая, когда колокольчик на втором этаже зазвонит.

Однажды солдат не вернётся домой,
Под сапогом – осядет земля.
Он письма писал, что, мол, всё хорошо,
Да только забыли спросить у врага.

Он знал наперёд – не дожить до весны,
Но шёл, чтоб другие вернулись с войны.
Он думал: «Ну что ж, так и будет. Пускай.
Земля подо мной – это тоже мой край».

А дома – берёзы, и пруд у моста,
Где в детстве он прятал монетки в кустах.
Сестра всё ждала, в занавеске лицо…
Но выцвело фото, расплылось письмо.

Его не искали, забыли чуть-чуть.
Ну, как забывают про старую грусть.
А мама сидела и резала хлеб,
И всё ждала: не прийдёт ли ответ?

Однажды солдат не вернётся домой.
Не будет ни встреч, ни прощаний.
Он стал тишиной, он стал той травой,
Что тянется в небо над павшими ввысь...

Я глотку порву – чтобы вы услышали,
Каждую строчку, что я написал!
Я пишу не ради медалей и книжечек,
Я пишу, потому что я об этом мечтал!

Я бы душу отдал за строчку,
Что прошьёт кого-то насквозь.
Пусть не будет мне славы, почёта –
Лишь бы слово моё зажглось.

Лишь бы где-нибудь в переходе
Кто-то пел бы, не зная меня,
Мою песню под гул города –
Где заплачет пьяница, скуля.

Я хочу, чтоб на школьной парте
Мелом писались мои слова,
Чтоб училка жизни учила,
Произнося мои слова!

Я хочу, чтоб в холодном метро
Кто-то плакал от шёпота строчек,
Тех, что нежно шептал ей в плечо
Тот, кто был ею любим горячо.

Не быть мне гением, мастером поэзии,
Не быть известным мне на век.
Но даже сидя в темени,
Я хочу озарить этот тёмный век.

Пусть забудут лицо и имя,
Не найдут моё досье...
Но я жил бы в этих строчках,
Даже если б умер я в четверг.

Ходит, как король по разбитым дворам –
ни ума, ни цели, лишь дым пополам.
С детства мечтал быть "опасным", как в треках,
а стал пустотой, растворенной в таблетках.

Бухло вместо крови, и рукав поверх шрама,
он ищет проблемы – как будто их мало.
Он любит махаться, играть в хулигана,
но даже в драках – ни воли, ни плана.

Шляется к девчонкам – без чувств, без стыда,
и в каждой, как в водке, тонет навсегда.
Потом забывает, орёт на друзей,
как будто играют в «кто важней».

Ты смотришь на мир сквозь призму рода,
где все вокруг виноваты, а у тебя – корона.
Но ты не герой, ты всего лишь предатель
своих же мечтаний, убитых старательно.

Ты каждый рассвет – встречаешь, как тень,
прожигаешь свой век за копеечный день.
Плевал на родителей, гробишь друзей,
и думаешь: "Я – среди слабых сильней".

А вокруг тебя – такие же нули.
Ты был бы велик – если б вырос.
Но ты выбрал ор, показуху, раздор,
и стал не бунтарем, а обычным мулём.

Твой выбор – не свобода, а жалкий побег,
ты топчешь не улицы – собственный век.
И если ты вдруг посмотришь назад –
там нету пути, только пепел и ад.

Он бегом по ступеням – шестнадцать этажей,
ради той, что не ждёт, но важнее, чем все.
А себе – ни любви, ни взгляда в ответ,
он бежит от себя, будто выхода нет.

Скажи мне, бродяга, пока ты не сгинул,
зачем ты так рвёшь свою душу и спину?
Ты бьёшься за боль, ты танцуешь на костях,
а что тебе это в итоге то даст?
Покой? Уважение? Холодный асфальт?..
Ты сам себе вечный и злобный враг,
что строит козни, и ломает себя.

И быть может, однажды
Куплю я гитару и расскажу –
Как я испытал однажды
То самое чувство, что испытывал каждый.

Как её волосы струились по ветру,
Как её глаза сверкали на свету...
И я, как дурак, будто мальчик из песен,
Молчал, боялся и верил в судьбу.

Мы сидели на крыше – она говорила,
О снах, о Париже, о книгах и звёздах.
А я, как мальчонка, собирал свою силу,
Чтоб выдохнуть: "Знаешь... ты просто..."

...но замер. Улыбка. Она не заметила.
Её взгляд блуждает сквозь сумрак двора.
И мне не хватило – ни слов, ни храбрости,
Лишь ветер качает листву во дворах.

А потом – как в кино, только хуже:
Она уходила всё дальше и дальше.
Я ждал, но был слишком молод –
И стал ей всего лишь знакомым.

Где-то там, у другого, она ярче сотен огней.
Я остался у тлеющих в костре углей.
И теперь лишь во сне шепчу я ей,
Обжигаясь о мысли: "Пожалуйста, будь моей!"

И быть может, однажды, в пьяной тоске,
Куплю я гитару, прижму её к себе...
И спою – не ей, а пустой тишине,
О любви, что сгорела, не оставив углей.

Я вырос там, где храм – престол из гнили,
Где рвались свитки болью на костре,
Где ангелы в холодной золе остыли,
Лежа без крыльев, пищей для печей.

Я был младенцем, вскормленным без веры,
Но с кожей, на которой резали обет.
Мой Бог не свет – он шёл по венам серым,
А я ворона, рожденная в замкнутой клети.

Я видел лик Его в стекле расплавленном,
В застывшем масле, в маске без лица.
Я звал – а в горле вырастало пламя.
Я ждал – и мне молчала тишина.

Я стал жрецом. И неба было мало.
Моих молитв хватило бы на суд.
Но Бог молчал. И подумал я тогда –
Если умер он, я съем святую плоть.

Я был – как свеча в золе алтарной.
Он был стеной – безликой и пустой.
И когда душа моя рвалась в отчаянии,
Я понял: не ответит он. Никогда.

И в ночь последнюю, с безумным взглядом,
Я рвал Писание, как мякоть хлеба,
И вырвал сердце из Его причастий,
И ел, как волк – безумно, зло и слепо.

Я жрал Евангелие. Я грыз заветы.
Я пил смолу, как кровь с гнилой свечи.
В Его глазах не было больше света –
Там черви пели гимны пустоты.

Но мне этого было мало.
Я отпрввился искать, труп в тернях ада,
Нашего творца что молчал пока я стонал.
Что смеялся пока Содом сгорал.

Нашёл Его я – не в небесной дали,
А под землёй – скручен, бел и истощён,
Как слепой ребёнок на костях печали,
Что спит на мёртвых останках мира.

Схватил Его, сжимая горло цепко,
Он закричал, но голос стал землёй.
Мы рвали глотки в яростной борьбе,
Он бился, плакал небом надо мной.

Я вгрызся в шею, хлынула святая,
Живая кровь – и пил её до дна.
Пил ты святую кровь? Она иная:
Она тепла, живая, как жизнь сама.

И я пожрал Его – всю суть и силу,
Вкушая свет и смерть в одном глотке.
Я понял: писание то лгало мне мило,
Когда шептало о святом Христе.

Теперь я сам – как храм без куполов,
Аз есмь боль, которой нет названья.
Но ты взгляни: под кожей бьётся Бог.
И он кричит. Но только моим именем.

Однажды я влюблюсь – и тогда люди познают горе,
Сойдутся звёзды в петлю, чтоб повесить небесный свод.
И чьё-то "люблю" обернётся зловещим вздором,
Где каждый поцелуй – предвестье народных невзгод.

Однажды я умру – и тогда люди познают боль,
Земля содрогнётся, и вены треснут у рек,
И каждый колокол станет стоном,
И даже живые возжелают смерть.

Однажды я родился – и тогда люди познали любовь,
Но не ту, что с цветами и словами романтики,
А ту, что сжигала до костей и снова звала за собой,
Как голос, звучащий в голове, страшный и чужой.

Я – тень перемен. Я – дыхание муки и света.
И если я снова приду, не спеши открывать мне дверь.
Ведь с каждым касанием миру даётся заветом
Несчастье... то, что страшнее смертей.