Положив ладонь на колено Брата, Ио со вздохом ответила:
— К сожалению, я понимаю, к чему приводит потеря смертного близкого и почему нам не стоит их заводить. Будь у Есал пятьсот лет жизни, – она сморгнула слезу, – ничего бы не изменилось. Пятьсот лет пролетают, она умирает, а я остаюсь с вами, там, где мне место, и с тяжёлым сердцем наблюдаю за уходом знакомых мне отну, общаюсь с садовником, вечный сон которого я ещё увижу... И ругаю себя каждый раз за то, что начинаю к кому-то привязываться. Отдаляюсь от смертных. Виню себя, ведь они, наверное, чувствуют себя оскорблёнными низшими существами после этого. Что ж, надеюсь, они понимают.
Внезапное откровение Ио, какое могла сделать только представительница божественного и старого дорсеннского цикла на Вэлидоре, приблизило Эиту к её сердцу. Он обнял её, подавив рыдание.
— О, Ио, – сдавленно прошептал Эи, янтарные глаза стали тусклыми от чувств и слёз, как небо с серым тучами перед грозой. – Это наше бремя...
И даже обнимая названную сестру, Вэлидорский не мог отделаться от чувства, что ему до сих пор интересно, как там Каннаке. Он задавался вопросом, не устала ли она ехать в карете, добралась ли уже до дома, заплатила ли кучеру сверху за то, что он потратил последние силы на советницу, которой срочно нужно домой. Может, она уже высадилась рядом с недавно покрашенным в голубой цвет высоким деревянным забором, открыла дверь и оказалась в ухоженном цветущем саду с небольшими фруктовыми деревьями и обилием ягодных кустов. На грядках — первый урожай в виде зелени, сорняки выдраны совсем недавно, землица в меру рыхлая, влажная и плодородная, а неподалёку лежат садовые инструменты, оставленные Машрэ и Хонной.
Может, брат и подруга Наке уже встретили её, обнимая и прижимая к себе по очереди, а может, обнялись сразу втроём. Наслаждаясь теплом и мягкостью вернувшейся близкой, поведали ей о том, какая судьба настигла каждого из четырёх детей Хонны.

— Скорей всего их уберут со службы апостолов. Они нарушили правило: запрещено избегать своих обязанностей. Они не пошли спасать те души, а это можно рассчитывать, как покушение. Я не знаю, они провели души на небеса или нет, но факт того, что они были где-то в лесу, а не на посте есть факт.

– Есть факт? Они даже во время опасности должны просто стоять на своих постах и помогать?! – внезапно повысила голос Филори. – Но они пытались разыскать Морию, разве за это их не должны хотя бы… не знаю. Оставить на постах? Что с ними будет после того, как с них снимут обязанности?!

Терсу кончиками пальцев сжалась в кровать.

– Тебе не положено знать, Демулин, – отчеканила Ситерессу.

– Не положено? – повторила Филори. Терсу покосилась на неё. – Я должна помогать не зная всех мелочей? Объясни мне. Их ликвидируют? А если бы я не стала помогать? От меня бы тоже избавились?

Терсу вскочила с кровати, но не посмела сделать шаг. Дрожь прошлась по телу. Откуда Демулин вообще взяла это?! Что ей ответить? «Нельзя долго молчать! Что она сделает.. А что она сделает?». Ситерессу развела плечи.

– И что ты будешь делать, если это так? – в ва-банк так в ва-банк. – У тебя нет сторонников, а Ран и Найля знают об этом. Возможно, они сейчас думают, как избежать этой участи? А ты, если жизнь посмертная важна, лучше молчи, Демулин.

Мерзко. Мерзко, мерзко, мерзко..! От этих слов нарастал ком в горле, а в душе осадок. Но Демулин зашла далеко – пусть терпит. Терсу скрестила руки на груди.

– Не играй в героя, Демулин.

Филори держит зрительный контакт. Молчит. Не движется. Что с ней? «Почему она так тяжело смотрит?!». Терсу держалась, чтобы не сжаться. Ей и так было не приятно. А ещё этот взгляд. Это молчание. В такие моменты обычно агрессировали, бежали, плакали, но не просто молчали и пронзали взглядом. Облегчением стало, что Филори слегка опустила голову и прикрыла глаза. Она выдохнула и вновь подняла взгляд. Безразличный взгляд.

– Ладно. Когда это всё окончиться меня навсегда убьют? – равнодушно, то ли дала заключение, то ли спросила, Филори.

ссылка: Повествователь с характером: как не быть скучным богом (≈1600 слов, 8-10 мин)

︶ ྀི ◟ ◞ ˚‌‌‌ 𓏴 ˚‌‌‌ ◟ ◞ ྀི ︶

Я не знаю, кто она,
Только вижу: сцена, тьма,
И в огне прожекторов
Бьёт по струнам – моя любовь!
Как будто вместо песни
Она ебашит коноплю,
И мне крышу сносит в ноль –
Не могу! Люблю! Люблю!

Не как девку "на разок",
Не как пьяный идиот,
Я хочу быть рядом с ней!
Не на день и не на два!
Это правда моя мечта.
На диване, после гигов,
Под луной и пустотой.
Лишь мы вдвоём,
Пиво пьем, и во всю поём.

Я мечтаю – не прикол!
Я же с детства был тупой:
Если нравилась девчонка –
Падал мордой пред толпой.
А теперь смотрю, как в танке,
Пока сердце рвёт металл,
И не верю, что бывает
Бас – и я, и идеал.

У неё татухи на руках,
И банки больше чем мои!
Но ей плевать! Это знаю точно я,
Буду дома убирать, и для своей жены
Стирать, а в постеле помогать!
Она держит в ритме души
Каждый бойкий перепад!
И быть может для других
Я ебанный вурдалак!

Я не вру тебе, серьёзно!
Мне не надо этих фраз:
"Просто образ", "ну пройдёт",
Нет, мне надо прямо щас!
Я бы выучил гитару,
Переехал в чёрный клуб,
Лишь бы видеть, как она
Бегает с комбиком во круг!

Пусть смеются – "невозможно",
"Это бред", "не для тебя"...
А мне плевать! Я же слышал –
У неё дрожит струна!
И пока она играет,
Пока играет от души –
Я мечтаю стать душой,
Которой откроются мечты.

Пока ненужные хозяевам бусы, расшитые носовые платочки и прочая красота, которую можно продать или оставить себе, постепенно пропадали в карманах милой и учтивой сиделки, актриса всё чаще проводила время с Хидой, совсем лишившимся памяти. Он больше ни разу не открыл глаз, хриплым голосом называя её по имени или хотя бы ласковым прозвищем; теперь он просыпался за неделю раза три, в туалет не ходил, есть и пить не мог. Яхо понимала, что это конец: её ждёт такая же участь. Но она не лишалась надежды, что любимый муж всю жизнь любил её и умирал с мыслями о ней и детях перед тем, как финальная стадия существования тела не заставила его забыть собственное имя и способность говорить.
Через неделю и три дня после того, как Захидия перестал разговаривать, просыпаться каждый день и запоминать, за ним пришла тихая невидимая смерть. В тот день Яхо не хотела вставать с кровати и, как она обычно это делала, проверять мужа. Женщину еле разбудила сиделка, думавшая, что хозяйка ушла из жизни вслед за супругом.
— Госпожа Яхо? Слава Нэу, – выдохнула она, её светлые волосы растрёпаны, так как она сама недавно проснулась. Не как Хида. – Соболезную вам. Ваш муж умер. Я накормлю вас и сбегаю за врачом.
Но Яхо не хотела есть. Побеждённая сном и старостью, она думала лишь о мире грёз и о том, что любимый теперь ждёт её только там. По щеке скатилась одинокая слеза. Девушка сжала зубы.
Работница поддерживала как могла, приготовила чай, после которого спалось легче, и подсластила его, потому что это было единственным пожеланием Яхо к завтраку. Она не пошла смотреть на тело Захидии, предпочитая помнить его живым, и царство снов подарило ей возможность разговаривать с ним, трогать его, любить живого.
Сиделке стало ещё проще следить за хозяйкой. Отдав тело Захидии медикам и заплатив из кошелька Яхо за достойное захоронение, женщина целыми днями читала газету, ожидая, когда колокольчик на втором этаже зазвонит.

Однажды солдат не вернётся домой,
Под сапогом – осядет земля.
Он письма писал, что, мол, всё хорошо,
Да только забыли спросить у врага.

Он знал наперёд – не дожить до весны,
Но шёл, чтоб другие вернулись с войны.
Он думал: «Ну что ж, так и будет. Пускай.
Земля подо мной – это тоже мой край».

А дома – берёзы, и пруд у моста,
Где в детстве он прятал монетки в кустах.
Сестра всё ждала, в занавеске лицо…
Но выцвело фото, расплылось письмо.

Его не искали, забыли чуть-чуть.
Ну, как забывают про старую грусть.
А мама сидела и резала хлеб,
И всё ждала: не прийдёт ли ответ?

Однажды солдат не вернётся домой.
Не будет ни встреч, ни прощаний.
Он стал тишиной, он стал той травой,
Что тянется в небо над павшими ввысь...

Я глотку порву – чтобы вы услышали,
Каждую строчку, что я написал!
Я пишу не ради медалей и книжечек,
Я пишу, потому что я об этом мечтал!

Я бы душу отдал за строчку,
Что прошьёт кого-то насквозь.
Пусть не будет мне славы, почёта –
Лишь бы слово моё зажглось.

Лишь бы где-нибудь в переходе
Кто-то пел бы, не зная меня,
Мою песню под гул города –
Где заплачет пьяница, скуля.

Я хочу, чтоб на школьной парте
Мелом писались мои слова,
Чтоб училка жизни учила,
Произнося мои слова!

Я хочу, чтоб в холодном метро
Кто-то плакал от шёпота строчек,
Тех, что нежно шептал ей в плечо
Тот, кто был ею любим горячо.

Не быть мне гением, мастером поэзии,
Не быть известным мне на век.
Но даже сидя в темени,
Я хочу озарить этот тёмный век.

Пусть забудут лицо и имя,
Не найдут моё досье...
Но я жил бы в этих строчках,
Даже если б умер я в четверг.