Вчера я встретил провожаемого матерью и женой запасного. Они втроем ехали на телеге. Он был немного выпивши, лицо жены распухло от слез. Он обратился ко мне:

— Прощай, Лев Николаевич, на Дальний Восток.

— Что же, воевать будешь?

— Надо же кому-нибудь драться.

— Никому не надо драться.

Он задумался.

— Как же быть-то? Куда же денешься?

Я видел, что он понял меня, понял, что то дело, на которое посылают его, дурное дело.

«Куда же денешься?» Вот точное выражение того душевного состояния, которое в официальном и газетном мире переводится словами: «За веру, царя и отечество». Те, которые, бросая голодные семьи, идут на страдания и смерть, говорят то, что чувствуют: «Куда же денешься?» Те же, которые сидят в безопасности в своих роскошных дворцах, говорят, что все русские готовы пожертвовать жизнью за обожаемого монарха, за славу и величие России.

Л.Н. Толстой. "Одумайтесь!" 1904 г.

Если руководители государства не могут перестать сомневаться великие они или посредственности, как им обрести искомую ясность? Классика русской литературы даёт ответ — надо кого-нибудь убить. Можно убить разведчика-перебежчика, либо автора антикоррупционных расследований, но всё это мелко, не государственного масштаба. Особенно, когда глаза мозолит гегемон регулярно показывающий, что правила для него, в отличие от других — не писаны. Нет, тут людьми и отъемом территорий не обойдешься, надо убить целый государственный строй. Назначить в жертвы, и убить. Всем показать, что имеешь право.

Руководство РФ, созревая для дела, проводило дни в мыслях о чужом величии и сомнениях в собственном ничтожестве. Шли двадцатые годы двадцать первого столетия, а в уме всё — обещания Горбачеву, Белград, Ирак. «Они не играют по правилам, а мы вынуждены. Но когда-то и мы наконец поднимемся с колен, отбросим унижение и сможем. Жертва подобралась подходящая: вошь, выдуманное государство, кровопийца, нацистский режим, втридорога берущий за газовый транзит. Никому не нужное, напротив всем вредное, поляки ещё присоединятся к разделу, а мы и не против».

Когда война против Украины начиналась, в рационализациях руководства РФ ещё присутствовали сюжеты о гарантиях безопасности, об угрозах, рядовые темы государственного мышления, по-своему бесчеловечного, но прагматичного. Кто-то надеялся разглядеть в РФ сохранение здорового прагматизма, в пику морализаторству Запада, оценить происходящее в терминах торговых путей, ресурсов и транзитной инфраструктуры. Ровно как у Раскольникова по ходу повествования, все эти темы подводящие под действие прагматический расчет были отброшены как вздор. Уже много месяцев, РФ воюет с Украиной не за что-то конкретное, а с Украиной как со злом, безумным нацистом-наркоманом, клоуном и прислужником империалистических хозяев. На кону войны сама способность назначить кого-то злом и уничтожить, защитив в первую очередь в своём собственном уме страшный тезис, что хозяева жизни сами для себя творят мораль по произволу.

Текущее преступление много страшнее воображаемого Достоевским. Если бы старуху зарубили не в квартире, а на Сенатской площади, если бы она отказывалась умирать, а Раскольников, всё её рубил и рубил выскальзывающим из рук, тупым и проржавевшим топором — вот было бы сравнение. «Раз уж начали, то надо дорубить. Если остановимся, если не убьём, то нас всерьёз принимать не будут, а уж если зарубим, то начнут уважать и иметь дело, примут в люди, в первый класс».

Итог следования таким грезам лишь саморазрушение, это понятный момент преступления. Но что с наказанием? По воле руководства РФ, преступление совершают не лишь они, но страна в целом. Руководство и страна это разные сущности, но этот аргумент куда слабее чем многим хотелось бы. Страна оказывается втянута в преступление и юридически, и духовно — и вопрос реабилитации для России будет стоять не меньше, чем он стоял для Раскольникова. Реабилитации в прямом смысле, не в чужих глазах, но восстановления себя самого как субъекта, возвращения здоровья и целостности своей души.

Осмыслить это нам лишь предстоит. Один момент приходит в голову, важный для всех, кому дорога Россия, русская культура и судьба. Реабилитация покоится на идее, что убийца не перестаёт быть человеком. Даже в павшем состоянии он сохраняет своё человеческое достоинство и его внешнее выражение в правах, которые и служат самой возможностью искупления и восстановления. Признать ответственность не означает отказа от прав. Наоборот, именно преступникам и требуются адвокаты, защита прав преступника не только не является чем-то постыдным, но образует неотъемлемую часть правосудия. России нужны адвокаты, и эту роль некому играть, кроме нас самих.

Быть адвокатом не значит покрывать преступление. Напротив, адвокат может и должен рекомендовать подопечному признание и раскаяние, там где факты не оставляют сомнений. Но ещё более адвокат должен бороться с произволом тех, кто претендует выступать агентом справедливого возмездия. В руках людей способных и готовых играть эту двоякую роль – во многом судьба России.

Могут ли попытки объяснений через личные мотивы, "психологию" или "антропологию" действительно что-то объяснить про происходящее на уровне страны? Это один из центральных моментов напряжения в общественных науках. Во многом общественные науки по своей сути как раз претендуют на то, что психологические и антропологические сюжеты недостаточны или даже прямо не работают. Что в конечном счете не так важно, как именно в сознании отдельных людей представляются факты и ситуации — эти представления многообразны, у нас к ним нет сколь-нибудь внятного доступа, и главное про них, не как они выглядят, а что они работают.

Владелец фирмы может свою миссию представлять как угодно, он может быть движим хоть религиозными мотивами, хоть специфическими соображениями о саморазвитии и поведении о по графику, по совету популярного ютубера — всё это важно лишь постольку, поскольку в конечном счете оно позволяет его фирме процветать в рыночной конъюктуре. Поэтому, нам надо пытаться понять не его личные идиосинкратичные установки, а ту объективную конъюктуру на которую эти установки, у каждого свои, успешно отзываются.

Деятельность фирмы на рынке это понятный случай социального дисциплинирования. Кем бы капиталист не был лично, как человек, на рынке он должен вести себя как капиталист, и осмысленный экономический анализ его деятельности состоит именно в понятии как эта деятельность встраивается в рыночную логику, а не какими личными факторами она произведена. Иногда это применимо и к государственным деятелям. Государства подвержены некоторой дисциплине, в первую очередь в виде конкуренции друг друга, а также в виде необходимости сохранять внутреннюю стабильность — и чем бы руководители государства не руководствовались в своем сознании, их действия может быть быть осмысленно рассмотреть с перспективы объективной государственной логики.

Дисциплинирование никогда не является данностью. Монополист на рынке, особенно получивший и удерживающий свою монополию нерыночными методами не будет дисциплинирован конъюктурой в той же степени, что маленькая фирма конкурирующая с сотнями других. В его действиях будет больше свободы, и для их понимания придется обращаться к другим, в том числе субъективным факторам. Чем меньше дисциплины, тем больше субъективности. У государственных деятелей, особенно на коротком отрезке, дисциплины мало даже в самом лучшем случае. Были времена в Европе когда ошибка князя на завтра же могла привести к потере всего княжества и его присоединению к соседу. Современные государства совершенно в иной ситуации. В случае РФ госаппарат целенаправленно работал годами на то, чтобы освободить его руководителей и от какой-либо внутренней дисциплины — подавляя и внешние организации и автономность своих органов.

Когда государство объективно не дисциплинировано, пытаться рассматривать действия его руководителей через деперсонализированную логику самой государственности становится бесмысленно. Государственный деятель отходит на второй план, на первый выходит человек с его личными убеждениями, воззрениями и мотивами. Актуальность "психологической", а более верно "антропологической" или "этнографической" перспективы возрастает. Так что я нисколько не удивлюсь, если лучшим объяснением действий РФ на Украине является попытка самоутверждения через дело Раскольникова или нечто близкое. И это именно рациональное объяснение, а не ссылка на неадекватность или сумасшествие.

​​Обыск у председателя Либертарианской партии

В Самаре с утра идёт обыск у Бориса Федюкина, председателя Либертарианской партии России.

Как следует из постановления об обыске, 24 сентября в администрацию Самары поступил некий имейл о минировании городских судов. Следствие возбудило дело по ч.3 ст.207 УК РФ («Заведомо ложное сообщение об акте терроризма»; наказание — штраф до миллиона рублей, лишение свободы от 6 до 8 лет) в отношении неустановленных лиц.

Формальным основанием для обыска у Бориса Федюкина стал рапорт оперуполномоченного из центра по противодействию экстремизму, майора Александра Коратаева, у которого якобы имеются «сведения о причастности [Федюкина] к совершению указанного преступления». Дома у Бориса ищут документы и носители информации по уголовному делу, в том числе «предметы и вещества, запрещённые к свободному гражданскому обороту».

Абсурдность и беспочвенность обвинений в адрес Федюкина понимает каждый, кто знаком лично с Борисом или вообще с деятельностью Либертарианской партии: наши программные документы настаивают на мирном ведении политической борьбы. В марте 2022 года силовики уже бездоказательно обвиняли Бориса в «телефонном терроризме», подвергали его обыску и задержанию. Это лишь способ борьбы с оппозицией и не имеет ни малейшего отношения к поддержанию правопорядка.

Мы просим максимально распространить информацию об обыске у нашего председателя. Беззаконие должно быть пресечено.


Сайт ЛПР | Для прессы | Вступить | Наши соцсети | Поддержать партию финансово | Магазин партийного мерча | Связь с редакцией

Чего желать своей стране в агрессивной войне? Ответ вроде очевиден, да оказывается, что каждому очевидно разное. Для меня очевидно, что своей стране и своим людям на агрессивной войне надо желать сохранения жизни — то есть души и благополучия. Всей стране, и всем людям, потому что агрессивная война съедает благополучие и душу далеко не только фронтовиков. В наши дни видеографированных казней и православных служителей, обещающих царство небесное тем, кто отправился убивать людей за деньги, вряд ли нужно подробно останавливаться на том, как гибнет душа. Она гибнет во лжи, в восхвалении зла, в безучастном омертвлении, даже в той зачерствевшей нетерпимости, в которую впадают отторгающие и осуждающие непрекращающийся ужас.

Есть ещё одна очевидность, не моя. Некоторым очевидно, что на войне бывают победа и поражение, и все пожелания стране расположены лишь в этом одномерном логическом спектре. Но победа и поражение это язык игры и спорта, мероприятия с добровольным участием, правилами, счетом и медалями под аплодисменты в конце. Действительно ли сдвинуть фронт чуть западнее это победа, а чуть восточнее это поражение? В каком смысле, кто ведёт счет и в каких единицах? Ведь война, если это не спорт, то это и не гладиаторский матч – он не окончится спасением одного и гибелью другого, наоборот, гибнуть будут оба и постоянно, и тем больше, чем дольше идет поединок.

Если победа и поражение так въелись в сознание, что их не изгнать, то вспомните Федора Михайлович. Федор Михайлович приходит в казино, и ему не везет. Можно встать и уйти, но это значит проиграть. Чтобы выиграть надо играть, а он желает победы. В ход идут сбережения, часы, драгоценности жены, домашний фарфор. Желаем ли мы Федору Михайловичу победы, поражения или все-таки чего-то не лежащего в этой плоскости вообще? Что мы скажем в ответ на аргумент: 'конечно в казино не надо было заходить, но раз уж зашли, надо играть до победы'? В нашем казино, больше и буквальнее чем в иных, проигрываются жизни, в нем проигрываются души, в нем проигрывается будущее. Чего желать игроку?

Тут нужно поднять вопрос, который многие надеются забыть или счесть неважным. Если война агрессивна, если в это кровавое казино мы пришли сами, и противника притащили — то мы же можем из него и уйти. Да, проигранного нам не вернут и смеяться будут, но это не повод играть дальше. Если война агрессивна, то быть за своих равно прекратить игру, вытащить игрока, и тем сильнее тащить с чем более безумными глазами он рассказывает про важность игры.

Кого достойны слова "желаю победы" обращенные в сторону безнадежно утопающего в игре писателя? Может – безучастного приятеля, нежелающего врываться в семейную драму. Может – крупье. Не друга, и не соратника. Друг желает другу сохранения души и благополучия, особенно когда они жертвуются перед соблазном призрачной победы.

Как начинать главу философской монографии, если вы хотите поджечь как можно больше стульев под читателями:

Гуссерль — феноменолог кантианской традиции, также обязанный Декарту, Францу Брентано и другим. Феноменология Гуссерля привлекла внимание поразительного перечня выдающихся мыслителей, начинающегося от Хайдеггера и идущего через Сартра, Мерло-Понти и Деррида, вплоть до Карнапа и даже Витгенштейна. Гуссерль, пришедший в философию из математики, так и не достиг более чем весьма избирательного владения философской традицией. Он не был хорошо знаком ни с Декартом, ни с Кантом, оба из которых оказали на него влияние, и он почти ничего не знал о предшествующей феноменологии. Он считал, что изобрел феноменологию и что ранее предпринятые попытки, особенно Гегеля, о котором он, видимо, мало знал, но которого критиковал, не были значительными.

Том Рокмор, Кант и Феноменология (2011)

Интервью Бориса Федюкина "Радио свобода"

О том, как выжить в России оппозиционному политику, в чем найти поддержку на фоне постоянного отъезда единомышленников и есть ли надежда на будущее либертарианской идеи в стране, где у людей остается всё меньше прав и свобод, председатель нашей партии Борис Федюкин рассказал одной из самых известных демократических организаций "Радио Свобода".

Читать интервью здесь (не забудьте включить VPN)

Немецкие идеалисты боролись с мировым неолиберализмом когда это ещё не было модным:

"Как мы видели выше, Кант уже в 1790-х годах погрузился в чтение шотландской политической экономии, что позволило ему включить обсуждение торговли и долгов в свое видение вечного мира. Фихте и молодые романтики пошли еще дальше в признании нового философского значения политической экономии, подчеркивая, в частности, ее денежное измерение. Как показал Исаак Нахимовский в своем новаторском исследовании, "Закрытое торговое государство" Фихте (1800) стало радикальным вкладом в дебаты о войне и мире, которые доминировали в послереволюционной европейской политике и подтолкнули теорию современного государства и общественного договора к ее экономическому завершению. В основе пылких аргументов Фихте в пользу закрытия государства для внешней торговли лежало двойное переосмысление внутренней и внешней конституции государства. На внешнем уровне Фихте обнаружил всепроникающую паутину международных конфликтов и коммерческой конкуренции между государствами, которая была вызвана или, по крайней мере, подпитывалась соображениями внешней торговли, особенно если к ним добавлялись колониальные устремления. Торговля между государствами, отнюдь не являясь скрепой мира, была, по этому мнению, угрожающим препятствием для стабильной государственной системы, состоящей из рационально устроенных республик. Внутри страны Фихте настаивал на том, что рациональное государство, основанное на принципе автономных индивидов, объединенных общественным договором, должно идти дальше охраны одной лишь жизни людей и гарантировать экономические условия автономии. В ответ на экономическое неравенство внутри государства и зависть, характерную для торговли между государствами, Фихте выступал за расширение общественного договора, включая в него право на труд с одновременным закрытием внешней торговли, чтобы избежать давления международной экономической конкуренции.

Фиатные деньги играли центральную роль в предложении Фихте. Его набросок рационального государства содержит подробное обсуждение природы фиатных денег, того, как должен быть осуществлен переход от специй к фиатным деньгам, и того, как рациональное государство впоследствии сможет контролировать денежную массу для достижения своих внутренних целей. Я еще вернусь ко всем трем аспектам. Как мы увидим, фиатные деньги идеально вписываются в решение Фихте проблемы вечного мира. Закрытие международной торговли и введение фиатных денег шли рука об руку в его схеме. Это было верно в двух взаимосвязанных смыслах. Во-первых, только новые возможности фиатных денег позволяли закрыть коммерческую деятельность государства, которому теперь не нужно было больше полагаться на приток драгметаллов из-за границы или опасаться их оттока. Во-вторых, только при запрете внешней торговли фиатные деньги могли стать тем полностью самореферентным средством стоимости, каким его задумывал Фихте. Пока существовала внешняя торговля, купцы всегда бы сравнивали стоимость местных фиатных денег с международной ценой слитков, как это и происходило в Великобритании в период приостановления конвертации (и на это ссылались, аргументируя возврат к золоту в 1821 году). Только после полной демонетизации драгметаллов коммерческая автаркия могла бы стать реальностью, равно как и для полной демонетизации драгметаллов потребовалась бы коммерческая автаркия. Новые фиатные деньги, выпущенные взамен старой монеты, скорее всего, не принимались бы в качестве оплаты международных сделок и не могли бы больше конвертироваться в золото для этих целей."

Стефан Эйх, The Currency of Politics

Давид Юм, один из величайших философов в истории — шотландец. Все его работы были написаны на английском, а самой известной прижизненной работой была История Англии. Хотя родным наречием Юма был скотс — то ли диалект английского, то ли родственный язык — Юм писал о скотсе как о "очень извращенном диалекте того языка, которым мы пользуемся [английского]", считал скотс признаком низкой культуры и даже составлял брошюру о том как избегать скоттицизмов в английской речи. Несмотря на это всё, никому не приходило в голову называть Юма крупным английским философом или возмущаться тем, что шотландские селюки себе его доброе имя присваивают. Тем не менее, касательно таких деятелей как Гоголь или Григорий Сковорода раз за разом можно услышать, что их никак нельзя называть украинскими авторами, потому де, что они не писали на мове. Сковорода при этом и на мове писал, но ещё больше писал на латыни, что по этой логике должно делать его... древним римлянином?

Немного поражает ранимость великой и щедрой русской души, которая перед совершенно невинным утверждением, что Гоголь — украинец, способна вспыхнуть праведным гневом, начать извергать на окружающих свои ценные мнения обо всём украинском и противиться такому обозначению. Хотелось бы конечно, чтобы когда-то русские могли начать гордиться украинскими деятелями, с которыми нас связала историческая судьба, не меньше чем англичане — Юмом и Адамом Смитом. Гордиться и не отрицая их шотландскости, и не особо обращая на неё внимание, просто принимая как само собой разумеющееся. Или в русской, прости господи, "матрице" есть что-то противящееся самой идее, что в русскую культуру и наследие какой-то существенный вклад могли внести не только русские люди?

П.С. По свидетельствам, у Юма до смерти сохранялся жесточайший шотландский акцент, представлять это в сочетании с его легким и элегантным письменным слогом чрезвычайно забавно.

Связаны ли свобода и добродетельность?

Недавно Виктор Вахштайн на стриме у Михаила Светова завел речь о Ханне Арендт, и её идее о том, что катастрофические масштабы зла достигаются не столько характером людей, сколько их бесхарактерностью и готовностью служить винтиками любого социального механизма. Вахштайн оформляет это в две "оси": добро/зло, субъектность/её отсутствие, задаётся вопросом об их взаимосвязанности, но быстро отвечает — "если быть честным, то надо признать, что они независимы. Большая субъектность не означает больше блага, улучшения мира". Он это повторяет несколько раз за стрим. Независимость осей это позиция, её надо аргументировать, но "если быть честным" это не аргумент, это взятие на понт. К сожалению, Светов не выцепил этого и не спросил почему Вахштайн считает, что оси независимы. В конце концов, в мире в котором субъектности вообще нет, мире состоящем сугубо из механически обращающихся по ньютоновским законам тел, то непонятно о каком добре и зле можно вести речь. И действительно, позиция о принципиальной связанности субъектности (свободы, автономии) с благом присутствует в серьёзной и честной философской мысли, начиная от относительно наивных соображений Сократа, до нюансированных картин Спинозы, Канта и Гегеля. Поможем Вахштайну быть честным, и посмотрим как с ним можно поспорить.

Почему нам вообще может хотеться сказать, что оси независимы? Воображению легко предстаёт образ субъектного злодея, такого осознанного негодяя, рефлексирующего садиста. Кажется, что ничего больше и не нужно, вот же, легко вообразить, что множество таких негодяев образовало бы мир, в котором много субъектности и мало добра. Первое возражение — эмпирическое, вообразить то вы конечно, что угодно можете, но действительно ли в реальности развитость субъектности часто идет рука об руку с отсутствием добродетели, или же эмпирически это скорее редкость, а общая закономерность состоит в их сопроявлении? Но возразить можно не только эмпирически, но и принципиально, что куда сильнее. Воображаемая картина субъектных негодяев при ближайшем рассмотрении оказывается поверхностной и логически не очень состоятельной. Несостоятельна она сразу в двух аспектах — внутреннем для каждого индивида и интерсубъективно в их общей жизни.

Как бы выглядел мир агентов, которые рефлексируют, осознают злую природу своих поступков, и тем не менее выбирают их совершать, именно потому, что они злые? Это мир не только садистов, но и обманщиков, предателей, лицемеров. Это мир постоянно меняющихся коалиций, в котором не оказаться жертвой можно только пока ты состоишь в активном заговоре разрушающем чью-то ещё жизнь. Все плетут интриги, зная, что никому нельзя доверять, и что само плетение интриг будет использовано против тебя, как только это станет выгодно. Действительно ли это похоже на мир субъектности? Ну точно не для тех, кто оказался жертвами, они собирались эстетствующе измываться над терпилами, а теперь сами выступают средствами удовлетворения чужих прихотей.

Но что насчет тех, кто волею случая и умения временно окажется ближе к верху пирамиды садизма? Даже их жизнь будет больше похожа на параноидальный ад, где вместо планирования шикарных оргий приходится думать об ублажении чужих интересов и зыбкости своей позиции. То зло, что рассмотренное индивидуально ещё могло выглядеть субъектным, и даже торжествующе освобожденным от стеснительных норм морали, будучи социализированным раскрывается как уничтожающее любую надежду на реализацию субъектности. От субъектности остается только мираж, способность к ней, которая оказывается на каждом шаге фрустрирована тем самым злом, которое соблазнительно сулило субъектность сохранить и заявляло, что оно не представляет опасности.

Раскрыв проблематичность посыла о торжестве субъектности при отсутствии добродетельности через рассмотрение последствий социального, а не абстрактно-индивидуального применения этого посыла, мы можем пойти дальше, и увидеть, что и на индивидуальном уровне он не работает. Но пока оставлю это для размышления читателям.

Общественное и политическое признание
Internet Encyclopedia of Philosophy

В "Основах естественного права" (1796/7) Фихте утверждает, что "я" (эго или чистое сознание) должно представлять себя как индивида, чтобы иметь возможность осознать себя как свободную личность. Для того чтобы такое представление себя произошло, индивид должен осознать себя как "вызываемого" другим индивидом. Иными словами, индивид должен признать притязания других свободных индивидов, чтобы понять себя как существо, способное действовать и обладающее свободой. Следовательно, свобода человека одновременно становится возможной и в то же время ограничивается требованиями, предъявляемыми к нам другими. Ключевой особенностью этой идеи является то, что то же самое происходит и в обратном направлении - другой может осознать себя свободным только в том случае, если его признают таковым. Следовательно, взаимное признание необходимо для того, чтобы человек осознал себя свободным индивидом (существом, способным к "Я-бытию"). Благодаря такому анализу Фихте создал интерсубъективную онтологию человека и показал, что свобода и самопонимание зависят от взаимного признания.

Эти идеи были более детально развиты Гегелем. В своей "Феноменологии духа" Гегель (1807: 229) пишет: 'Самосознание существует в себе и для себя, в том и благодаря тому, что оно существует для другого самосознания; то есть оно существует только будучи замеченным или "признанным"'. Самопознание, включая cамоощущения свободы и самости, никогда не является вопросом одной лишь интроспекции. Скорее, понимание себя как независимого самосознания требует признания со стороны другого. Человек должен осознать себя как опосредованного через другого. Как писал Сартр, испытавший сильное влияние Гегеля, "дорога к внутреннему миру проходит через Другого" (Sartre, 1943: 236-7). Идея признания получает дальнейшее развитие в зрелых работах Гегеля, особенно в "Элементах философии права" (1821), где она становится существенным фактором в развитии нравственной жизни (sittlichkeit). Согласно Гегелю, право актуализируется именно через интерсубъективное признание нашей свободы. Права не служат средствами для свободы, скорее они являются ее конкретным выражением. Без признания мы не смогли бы реализовать свободу, что, в свою очередь, порождает право. Работы Гегеля сознательно повторяют аристотелевскую концепцию человека как существа по сути своей социального. Для Гегеля признание - это механизм, посредством которого наше существование как социальных существ воспроизводится . Поэтому наша успешная интеграция как этических и политических субъектов в рамках конкретного сообщества зависит от получения (и предоставления) соответствующих форм признания.

...

В рамках гегелевской радикальной переработки понимания индивидуального субъекта автономия становится условным, социальным и практическим достижением; это интерсубъективно опосредованное достижение, которое не может быть просто дано или гарантировано, но всегда зависит от наших отношений с другими. Эта созависимость приводит к вазимотношению признания, которое обуславливает понимание себя как подлинно свободного существа, хотя и свободного существа, которое признает свободу других и таким образом приспосабливает себя к ней. Обсуждая процесс признания, Гегель (1807: 230) отмечает, что он "есть абсолютно двусторонний процесс обоих самосознаний... Действовать только с одной стороны было бы бесполезно, потому что то, что должно произойти, может быть осуществлено только посредством обоих". В результате эти два самосознания "осознают себя как взаимно признающие друг друга" (там же: 231). Гегель характеризует эту взаимность, которая не может быть принудительной, но может свободно отдаваться и приниматься, как пребывание дома, пребывая в другом. Такое отношение с другим является условием феноменологического опыта свободы и права. Следовательно, наше взаимодействие с другими не является ограничением свободы, а скорее "усилением и конкретной актуализацией свободы" (Williams, 1997: 59).

Борис Годунов открыл сезон в Ла Скале. В главном оперном театре Европы, если не мира солирует заслуженный артист РФ Ильдар Абдразаков. А у кого-то тем временем происходит отмена русской культуры — и ведь среди них и правда происходит, вместо русской культуры предлагают рессентимент Александра Пелевина. Думаю не первый раз в истории Милан русской культуре оказывается дружественнее Кремля.

Некоторые наблюдения по итогам последних выступлений Путина, особенно его вчерашнего общения с журналистами.

📌 За последние три месяца явно накопилась усталость, заметно ушел оптимизм, на его место пришло уныние. Пока не тревога, а грусть и разочарование.
📌 Очень выраженное непонимание, почему Украина не сдается, почему нет внутренних споров о необходимости капитулировать, они ж обречены. Как ему кажется, чем дальше это все тянется, тем больше будет напрасных жертв с обеих сторон, и тем дороже будет “цена” будущей российской победы, в которую он еще верит, и это его сильно расстраивает.
📌 Такое же непонимание касается Запада: неужели так сильно желание раздавить Россию, что будут воевать до последнего украинца? Разочарование и боль, что все идет не так, как ему кажется было бы логично: не усиливаются разногласия между западными странами, не поднимается более консервативная и национально ориентированная внутризападная оппозиция, не рождается бунт народных масс и прочее. То есть все это как бы есть, но слишком медленно.
📌 Война с Украиной окончательно стала восприниматься как гражданская война: Путин откровенно винит американцев в том, что они “сначала нас растащили, разобщили, а потом стравили”. Еще одна очень показательная фраза: “Никто не хочет объединения русского народа”. В этом ощущается фатализм, обреченность, одиночество. Давно таким Путин не показывал себя. А может и никогда.
📌 Тем не менее, ни к какому миру он не готов. “Наша-то цель не раскручивать этот маховик военного конфликта, а, наоборот, закончить эту войну” - эту фразу не стоит воспринимать как изменение позиции и готовность к переговорам, это скорее проявление внутреннего шока по поводу того, что Запад так “расходует” “нашу” Украину (да, именно так он видит), умноженный на эмоциональное неприятие и непонимание внешней враждебности - мы же пришли спасать, историческая правда за нами, но справедливость никак не восторжествует. Сам себя он ни в чем не винит.
📌 Важная эволюция: если в начале войны Путину казалось, что теперь он все взял в свои руки и перекраивает мир, то сейчас он снова ощущает себя жертвой обстоятельств - война как результат планомерных усилий США, доведших Россию до этой “стадии” братоубийственной войны.
📌 Нет никакого сожаления о собственных действиях. “Другого выхода у нас не было”, “отступать нельзя”… Все это произносится уже с грустью, но без сомнений, что надо продолжать. “Курочка по зернышку клюют” - вот его взгляд на то, как Россия будет вести себя в ближайшие месяцы. То есть медленно давить и душить Украину, избегая широкомасштабных боев. Ощущается готовность к затяжному противостоянию. Хотя есть “горькая” эмоция по поводу человеческих жертв, но в его восприятии на кону - существование России, а значит останавливаться нельзя.
📌 Заметно чувство вины перед военными. То, что приходится бросать их в “топку” войны, явно причиняет ему моральную боль, причем гораздо более выраженную, чем чувство ответственности перед матерями. Но главную вину он возлагает, конечно, на Запад - если б не поддерживали Киев, все бы уже кончилось.
📌 Он явно “накручен” на эмоциональное отношение к патриотам. Его слова про то, что его до слез пробирает патриотизм молодых людей - явное свидетельство того, как его администрация в общем научилась задевать нужные струны. Но в основе этого - появившееся чувство вины за то, что он втянул миллионы в это войну и что оно пошло так, как пошло. Это чувство “просит” коллективной солидарности и постоянной внешней поддержки. Иначе ноша становится невыносимой. Возможно поэтому все “истинно патриотичное” его так трогает - от этого легчает.
📌 И последнее - формируется достаточно явное размежевание в путинском восприятии настоящих патриотов, к которым очень трепетное отношение и почтение, и непатриотов, в которых он видит угрозу. Это, конечно, закладывает основу для развития более развитой и безжалостной системы распознания “свой” - “чужой”, механизмов защиты от последних. В общем, дело идет к более массовым репрессиям и более развитой государственной идеологии.

Ценю вас, дорогие подписчики, за честность в реакциях.

Почему РФ не готовы "пойти на встречу" и позволить спокойно "порешать вопросы" на Украине? Вижу как этот вопрос занимает умы очень многих серьёзных людей, любящих смотреть на ситуацию здраво, не поддающихся истерикам и объясняющим государственную политику "объективными", "структурными" факторами, особенно денежно-ресурсного толка. Поведение Запада (я буду говорить о "Западе", потому этот конструкт активен в умах) выглядит немного странным, даже обидным, как будто отрицающим реальность. Самые злые языки приходят к выводу, что Запад погряз в русофобии, из которой конечно и не вылезал, но сейчас прекратил даже пытаться её скрывать. Чуть менее злые сокрушаются, что элиты Запада погрязли в "морализаторском", "ценностном" мышлении, что они иррационально отказываются воспринимать политику РФ как пусть и неприятную, но вполне государственную и отвечать в том же жанре. У всех сильна надежда, что холодные головы, не чуждые старого доброго реалполитика 19го века, придут и договорятся с Путиным, как хищник с хищником, а не вот это всё. Если же не придут, по этой линии мысли, то все мы знаем, что бывает после Версаля, который "проучил" Германию. Войны за завершение всех войн кончаются куда страшнее, чем просто конфликты держав, понимающих, что войны это страшное, но рядовое событие. Так, по крайней мере, думают некоторые серьёзные люди.

Не уверен, что эта картина так уж хорошо выдерживается даже поверхностно. Как мы помним, в самом начале конфликта, лидеры европейских государств разговаривали с Путиным по нескольку раз в месяц, а то и в неделю. Содержание этих контактов мы узнаем только лет через десять, но даже по небольшим слитым французами отрывкам видно, что эти звонки не проходили в формате предложения холодного, пусть и циничного передела со стороны РФ и ответного морального возмущения с другой. Напротив, именно со стороны РФ озвучивалось предельно неконкретное возмущение, c рассказами о том, что администрация Зеленского оказывается не была избрана, а пришла к власти посредством кровавого переворота.

Почему вообще поведение Запада представляется непрагматичным? Вроде считается, что у Запада мало объективных интересов на Украине, что распад отношений с РФ и финансирование войны обходится Западу гораздо дороже, чем любые выгоды, которые он может надеяться получить от сдерживания России и протекции над Украиной. И с этим вряд ли есть смысл спорить, и здесь лежит ключевая проблема мышления серьёзных людей, они слишком уж серьёзно думают о самих себе и своем частном случае. Действительно, если бы Запад на Украине боролся только за Украину, и только против России, то всё это не имело бы смысла. Но это не то, за что борется Запад. Борясь с Россией он борется сразу и со всеми будущими случаями посягательства на миропорядок в котором воевать дозволено только с разрешения гегемона — США.

Чтобы сохранить этот миропорядок, Западу критически важно показать, что он готов и будет нести издержки, даже если эти издержки "несоразмерны" его локальным интересам. Это необходимо ровно для того, чтобы ни один другой лидер не думал даже начинать расчеты объективной заинтересованности Запада в его регионе, и поиска кусочков достаточно "неинтересных", чтобы их можно было силой захватить. Запад защищает принцип — решать вопросы силой можно только США. Этот принцип прагматичен, потому что если силой начнут решать вопросы все, то совокупный эффект от такого "нового" миропорядка будет для Запада чрезвычайно болезненным. РФ, увы, выбрала сделать себя публичным примером того, что бывает с державами, решившими, что Запад не готов платить за сохранение своей монополии на агрессию. Запад теперь показывает, что таким державам грозит полное разорение. В таком взгляде, политика Запада целиком прагматична, это простая демонстрация готовности нести издержки, которая сокращает вероятность того, что их действительно придется понести, через демонстрацию потенциальным бунтарям, что им не на что надеяться.

Как из этого выходить? Зависит от того, есть ли у РФ цели в этом конфликте за пределами взлома миропорядка, за защиту которого Запад готов платить и немало.

Сколько внимания американцы посвящают отношениям с Россией, отрывок из свежей биографии Путина:

Недоверие Клинтон к России, которым она гордилась, было не лучшей основой для поиска нового подхода [после избрания Обамы].

В бытность госсекретарем она встречалась с Путиным для официальных переговоров лишь однажды, в марте 2010 года в Ново-Огарево. По ее собственному признанию, все началось не очень хорошо. Главным вопросом были отношения с Ираном. Путин выступил с формальной защитой позиции России, как он делал это много раз до этого, но ему было явно скучно. Чтобы сменить тему, она спросила его о его деятельности по сохранению сибирских тигров. Его настроение мгновенно изменилось, пишет она, он встал, провел ее по длинному коридору и через бронированную дверь в свой личный кабинет, где начал оживленную беседу - на английском языке, на котором он обычно не говорил во время переговоров с иностранными гостями, - о тиграх, белых медведях и других исчезающих видах. По его словам, весной этого года он собирался отправиться на Землю Франца-Иосифа в российской Арктике, чтобы пометить белых медведей. Не хотел бы ее муж поехать с ним?

Это предоставляло шанс. Она решила им не воспользоваться. Какой бы ни была причина, возможность растопить лёд была упущена.

Замена посла США Джона Байерли на советника Клинтона Майкла Макфола была еще одним плохо продуманным шагом. Отец Байерли, Джозеф, десантировался во Франции во время высадки в Нормандии, был захвачен немцами и отправлен в лагерь для пленных на Востоке, откуда сбежал и вступил в советский танковый полк, став, как утверждалось, единственным американцем, служившим как в американских войсках, так и в Красной армии во время Второй мировой войны. В России, где война рассматривается как определяющий момент современной истории страны, такие вещи имеют огромное значение. Посол Байерли пользовался уважением Кремля не только из-за своих позиций, но и из-за истории своей семьи. Макфол был академиком, который описывал себя как "специалиста по демократии, движениям против диктатуры и революциям", ярым сторонником "оранжевой революции" в Украине и резким критика Путина и его режима. Для Москвы его назначение выглядело именно таким, которое бы сделало иностранное правительство, если бы оно было настроено на стратегию нагнетания напряженности. Судя по всему, никому в Белом доме не пришло в голову, что Путин может недоброжелательно отнестись к назначению человека со взглядами и прошлым Макфола.

Примечание: Бен Родс, близкий друг Макфола, признал, что, задним числом, "возможно, мы не смогли понять, как Путин воспримет этого человека, который так много писал о демократии и имел так много контактов с [российским] гражданским обществом" (интервью автора).

Филип Шорт. Путин. Его жизнь и время.

Итоги года: огромный личностный рост, мы узнали о себе то, что и не планировали узнавать никогда. Частично это к лучшему. Надеюсь, вы больше обрадованы, чем раздосадованы тем собой, с которым встретились в новых обстоятельствах.

Главный материальный итог, конечно, что Россия отправилась занимать в мире место Ирана, и это с нами на 3-5 лет как минимум. Вернее, конечно, это с нами ровно пока граждане России не решат, что им Иран не очень подходит. Сейчас преобладает убежденность, что от них ничего не зависит, ничего делать невозможно, а поэтому и не нужно, что будет РФ Ираном или не будет решается целиком какими-то другими людьми, можно только надеяться, что в своей мудрости и щедрости они решат что-то хорошее. В любом случае, жить придётся с тем, что решат. "Жить" значит, кроме прочего, играть по правилам, изображать что ты со всем согласен, не высказывать критики — таким образом заботиться о своём месте и людях, которые от тебя зависят.

Пока такие настроения преобладают, а не думаю что они изменятся даже в течение всего следующего года, не изменится и вектор. Но вопросов о том, действительно ли тихий лоялизм можно считать за заботу будет всё больше.

Главный духовный итог: мы узнали, что едва ставший на ноги русский мир все же не про войну. Военное дело очень явным образом стало делом сугубо государственного руководства, отъявленных головорезов, геополитиков для которых уничтожение Мариуполя и Северодонецка каким-то чудным образом является противостоянием США, и пассивных масс, убежденных в наличии угрозы нацизма и вынужденных снабжать отправившихся на фронт близких. Даже военнослужащие понимают, что это конфликт бессмысленный и бесперспективный. Никаких героев войны, гимнов, проповедников не появилось. Дугин не стал новым важным публичным интеллектуалом. Митинг-концерт по воссоединению Крыма с участием президента, помните такой, стал первым и последним массовым агитационным событием. На последовавший митинг-концерт 30 сентября уже не явилась ни Полина Гагарина, ни Тина Канделаки, и даже Григорий Лепс предпочел выступить в эти дни в Барнауле.

Пытались русского человека соблазнить "свинорезом", продать душу дъяволу, но даже слуги государевы по мере возможностей предпочитают делать вид, что войны как бы нет. Официальная риторика сама уже меняется немного в сторону того, что война это наша общая беда. С неофициальной частью тем более понятно — ни один видный человек не стал апологетом войны, а многие лишились карьеры за её осуждение. Вспомним всех музыкантов, которым всё ещё нельзя выступать, и завернутые в картонки, а то и просто исчезнувшие книги Акунина и Глуховского — детективы и научная фантастика.

С противоположной стороны, в духовном плане тоже всё оказалось куда лучше, чем можно было бы предполагать. Те, кто представлял Россию исчадием ада, как Каспаров, те продолжают это делать, но к ним мало кто присоединился. Ужас скорее тихо сплотил людей, чем громко разделил их. Если честно посмотреть на примеры высказываний, которые привлекали внимание как "русофобские", как скажем позиция Клишина — то написанное оказывается само по себе вполне безобидно. Разумеется, как всегда, есть целая специальная олимпиада видеть русофобию в каждом критическом высказывании, не задумываться, а воспринимать слова в привычных схемах, начинать возмущаться и опровергать даже не задумавшись, что автор сказать-то хотел. Но это тоже обычное, нельзя сказать, что его стало больше.

В общем скорее достойно общество справляется с вызовом, были большие опасения за состояние русской души, и они оказались напрасными. Материальной стороны это, увы не отменяет, но даёт какую-то надежду. Всех с Наступающим, поможем друг другу сохранить себя в нём.

Отдельно хотел бы поздравить Владислава Горина, подкаст Что Случилось и всю Медузу, а также Родиона Бельковича с Андреем Быстровым подкаст Радио Республика и весь Центр Республиканских Исследований. Именно в тех обстоятельствах, в которых мы себя обнаружили — и я специально говорю общо, дело не в одной военной агрессии РФ — эти передачи обрели себя сполна. Моё отношение и к Медузе и к ЦРИ совершенно перевернулось, очень рад, что они есть.

Одним из соображений, заботившим Людвига Витгенштейна всю его карьеру была роль ошибки и возможности ошибки в конституировании осмысленности наших утверждений. Уже в Логико-философском трактате, Витгенштейн обращает внимание, что утверждать что-то осмысленное значит утверждать нечто, что могло бы быть иначе. Этот шар красный — верно, он не синий, не зеленый, ни какого-либо другого оттенка. Возможность о которой здесь идёт речь это логическая возможность. Раз логически шар мог бы быть другого цвета, мы понимаем, что вообще значит, что он красный, и мы одновременно понимаем ошибочность высказывания "этот шар зеленый". Если бы мы не понимали, что значит ошибиться, как бы мы могли понять, что вообще утверждается?

Это кажется предельно понятным. Человек осмысленно что-то утверждает, когда мы понимаем в каких обстоятельствах мы бы могли сказать ему: "нет, ты не прав". Если же он прав в любых возможных обстоятельствах, то что утверждается? Молодой Витгенштейн на это даёт четкий ответ — в таком случае, не утверждается ничего вообще. Высказывание, верное (или ложное) во всех обстоятельствах, это просто не утверждение, это что-то другое. В частности, "законы логики" это не утверждения. По сути, Витгенштейн предлагает определение, выразимое лишь в модальных терминах:

p → ◇¬p

Нечто является утверждением только если возможно, что оно неверно. Современные исследователи логики обожают рассматривать самые разные экзотические аксиоматические системы, но систему с такой аксиомой кажется не рассматривал никто. Базовым аппаратом современной формальной логики является конвенция, что не только p это утверждение (пропозиция), но и все формулы составленные путём соединения p с другими утверждениями по установленным правилам — это тоже утверждения. По Витгенштейну, некоторые такие соединения уже перестают что-то утверждать, а начинают просто показывать форму логики. Например ⊢ ¬(p & ¬p), закон непротиворечия ничего не утверждает — по крайней мере на первый взгляд и как принято считать. Почему? В том числе потому что мы не можем даже понять, что бы значило этому высказыванию быть неверным. Но если сможем понять — как предлагают некоторые исследователи противоречия, например Грехем Прист, то может и станет утверждением.

Тем не менее, достаточно странно, при всей популярности Виттгенштейна в философской среде, что идее о непропозициональном характере тавтологий и противоречий не было уделено как-то больше внимания.

Всем любителям вечного и разумного, самая спокойная альтернатива новогодним обращениям как из военных штабов, так и из дальних далей: https://www.youtube.com/watch?v=VJYsTJt8vxg