От Чальбо до Хименеса: как «революционная хунта» превратилась в хунту обычную

Полный переход власти к военным в ноябре 1948 года был отнюдь не случайным. Скорее уж случайностью и редким для людей в погонах долготерпением видится то, что сие событие произошло лишь спустя три года после переворота 1945 года, гордо названного его лидерами из гражданских политиков «Октябрьской революцией»...

Ведь реально победу в те дни для лидера «Демократического действия» Бетанкура сотоварищи почти «на блюдечке с голубой каемочкой» принесли именно недовольные военные. Недовольные, как нетрудно догадаться, отнюдь не «недостатком демократии», — которая, вообше-то, по определению не слишком дружит с армейскими порядками, основанными на строгом единоначалии — и беспрекословном выполнении приказов командиров. Которые также лишь назначаются, — а не избираются подчиненными. Так что даже официально офицеры-«революционеры» критиковали не всякое там «отсутствие прямых выборов президента всеми гражданами», — но то, что «в армию приходит мало молодых офицеров», «ходят слухи, что ее превратят в полицию», и вообще, «на вооруженные силы правительство тратит мало внимания и денег». Хотя на самом деле эти поднявшие оружие против законных властей своей страны люди были в первую очередь опечалены плохими условиями карьерного роста для себя любимых.
Проще говоря — тем, что им ну очень трудно было дорасти до генералов — об этом писал сам Бетанкур, когда разругался с этими своими «соратничками по общей борьбе» окончательно. А генеральские эполеты ведь были такими желанными — особенно с учетом, что еще в начале века их носил едва ли не каждый уважающий себя местный политик уровня хотя бы губернатора-депутата-сенатора. Так что этих самых «генералов» (без армии, правда) было едва ли не больше, чем если не рядовых — то обычных старших офицеров точно. Чтобы в этом удостовериться в истинности данных мотивов, достаточно даже бегло ознакомиться с послужным списком ключевых фигур «революционной хунты» 1945—48 годов, носивших военные мундиры. Собственно, командовавший переворотом Карлос Роман Дельгадо Чамбо, ставший после победы военным министром, до этого носил погоны всего лишь капитана, руководил аж целым инженерным батальоном. Почти «стройбатом» по советской терминологии, то есть — «котировавшимся» ввиду практического не-участия в боевых действиях отнюдь на уровне не то что легендарных «десантников», но даже и обычной пехоты.
Луис Лловера Паэс — в 45 году тоже всего лишь капитан, спустя три года уже сидящий в кресле начальника Генштаба. Капитан Рикардо Варгас, накануне переворота служивший помощником бухгалтера(!) в военном училище, — но после успеха путча занявший пост министра сначала связи, а затем — Внутренних дел. В чем тоже явно видится логика — кому как не бухгалтеру знать, что на «денежных потоках» в стремительно развивающейся телекоммуникационной индустрии Венесуэлы можно «поднять» куда более серьезные суммы, нежели на чисто военно-административных должностях.
А например, Маркос Перес Хименес, окончивший военное училище в 1931 году первым в классе в звании младшего лейтенанта, рос до капитана целых 10 лет, — получив эти погоны лишь после учебы уже в перуанской военной академии. Зато после октябрьского переворота он вначале стал начальником отдела Генштаба, — а потом и «серым кардиналом» новой хунты «в редакции» 1948 года. Пока не решился «конвертировать» свой «серый» статус во вполне официальный, — вначале став фактическим лидером очередного «переиздания» сего органа в ноябре 1952, а в апреле следующего года — провозгласил себя уже полноценным президентом!

Опиумные войны. Преступления Британии и других

В 1862 году, спустя два десятилетия после завершения Первой опиумной войны, молодой японский иммигрант Такасуги Синсаку, описывая свои впечатления от Шанхая, отметил в дневнике: «Порт кишит торговыми судами и тысячами линкоров из Европы. Доки переполнены мачтами». Он назвал западную архитектуру на набережной Бунд «неописуемой». Недалеко, в пяти километрах по реке Хуанпу, располагалась крепость. За её стенами находился старый центр Шанхая, тогда как британские и французские поселения располагались уже за пределами крепостных укреплений...
Сама крепость была снесена в начале XX века, и сегодня на её месте пролегает кольцевая дорога. В тот период наблюдался разительный контраст между жизнью внутри и вне крепостных стен. «Внутри было всё ещё примитивно, темно и бедно, тогда как шанхайские поселения представляли собой современный, развитый и процветающий центр», — подчеркнул профессор Чэнь Цзюэнь, специалист по современной истории Шанхая из Национального университета Дунхуа. «Различия в условиях жизни внутри и снаружи стен были колоссальными». Такасуги Синсаку также отмечал: «Когда британцы или французы идут по улице, жители империи Цин уступают им дорогу и стараются избегать встречи. Шанхай фактически превратился в территорию, находящуюся под властью британцев или французов. Японии следует относиться к этому с большой настороженностью». Особое впечатление на Такасуги произвёл визит в Вэнь Мяо (конфуцианский храм), расположенный в центральной части города, под защитой крепостных стен. В то время эта территория была передана британской армии для защиты Шанхая от повстанцев. Наблюдая, как британские военные ведут себя как полноправные хозяева этого места, Такасуги оставил в дневнике запись: «Отвратительно, поистине отвратительно».

Европейцы увеличивают своё присутствие в Китае

После того как в 1742 году был признан авторитет Бенедикта XIV, китайское правительство династии Цин стало с подозрением относиться к католикам. Исключение могли составлять лишь некоторые иезуиты, уже пользовавшиеся благосклонностью императорского двора. Деятельность остальных католиков была строго ограничена. При этом экономические связи Цин с Европой не ослабли, хотя китайская сторона старалась контролировать европейское влияние. Однако ситуация кардинально изменилась с появлением опиума в начале XIX века.
Попытки Великобритании наладить более выгодные торговые отношения с Китаем, предпринятые в 1793 и 1816 годах, не увенчались успехом. Английским и другим иностранным купцам разрешалось находиться лишь в ограниченной зоне возле Кантона (Гуаньчжоу) и в португальском Макао. Торговля велась исключительно через кланы китайских монополистов, известных как «Хонг». Хотя «Хонги» платили налоги государству, они имели возможность значительно обогатиться. Европейцы были полностью зависимы от них, поскольку им запрещалось путешествовать вглубь страны и вести переговоры с другими торговцами для получения более выгодных цен за счёт конкуренции.
Европейцы проявляли особый интерес к покупке китайского шёлка и чая. Однако вопрос заключался в том, что они могли бы предложить Китаю взамен. Чем выше была стоимость товара и меньше занимаемое им место, тем больше шансов у торговцев получить прибыль. Тем не менее европейские шерстяные изделия и предметы роскоши не пользовались спросом у китайцев. Вероятно, китайцы были бы рады покупать продукты питания, но их транспортировка была слишком дорогой для прибыльной торговли. Вскоре был найден новый товар — опиум, который доставлялся из Индии в Китай.

Покорившие расстояния: как Великая степь изменила искусство войны

На бескрайних пространствах Великой степи война редко начиналась с объявления и почти никогда не развивалась по правилам, привычным для земледельческих государств. Здесь не было густой сети крепостей, за стенами которых можно было укрыть население и запасы. Не существовало и чёткой границы между мирным пастухом и профессиональным солдатом...

Человек, который утром перегонял овец на новое пастбище, вечером мог надеть колчан, вскочить в седло и отправиться в поход. Степь создала особый тип воина — подвижного, самостоятельного, способного преодолевать огромные расстояния и вести бой там, где тяжёлая армия земледельческого мира едва могла существовать. Но сила кочевников заключалась не только в лошади и луке. Она рождалась из самого уклада жизни: постоянного движения, раннего знакомства с животными, суровой дисциплины рода и умения воспринимать пространство как союзника.
Будущий степной всадник начинал учиться верховой езде задолго до того, как становился взрослым. Лошадь была для него не экзотическим военным животным, а частью повседневности. На ней объезжали стада, перевозили имущество, охотились, навещали соседние роды и уходили от снежной бури. Там, где земледельческий ребёнок осваивал работу с плугом, юный кочевник учился удерживаться на спине коня, распознавать следы животных и ориентироваться в открытой местности. Он должен был понимать, где находится вода, как изменится погода, какое пастбище выдержит большое стадо и по какой дороге можно пройти, не потеряв животных.
Эти навыки нельзя было приобрести за несколько месяцев военной подготовки. Они формировались годами. Поэтому степное общество почти постоянно располагало множеством людей, которые уже умели ездить верхом, охотиться и обращаться с оружием. Для оседлых государств создание конницы требовало денег, времени и специальных школ. Степь выращивала всадников естественным образом.

Лук и лошадь как продолжение человека
Лошадь давала воину скорость, но её значение было гораздо шире. Она превращала расстояние в оружие. Пешая армия зависела от дорог, обозов и запасов продовольствия. Конный отряд мог двигаться там, где почти не существовало дорог, менять направление, обходить укрепления и внезапно появляться в глубоком тылу противника. Степняк не обязательно стремился захватить город или немедленно дать генеральное сражение. Он мог лишить врага воды, уничтожить обоз, отрезать небольшие подразделения и затем исчезнуть за горизонтом.
Всадник часто имел несколько лошадей и менял их во время перехода. Это позволяло сохранять скорость и проходить значительные расстояния без длительного отдыха. Стада одновременно служили транспортом, резервом и источником пищи. Для армии земледельческого государства война была временным выходом из привычной жизни. Для кочевника поход во многом продолжал обычное движение по степи — только теперь рядом со стадом шли вооружённые люди.
Главным оружием ранних степных воинов стал составной лук. Его изготавливали из нескольких материалов — дерева, рога, сухожилий и клея. Клей делали из животного сырья, богатого коллагеном: разваривали кожу, сухожилия, жилы, хрящи, иногда кости животных. Получавшийся густой отвар очищали и высушивали, а перед работой снова разогревали в воде. Для особенно прочного и тонкого соединения применяли также рыбий клей, прежде всего из плавательных пузырей крупных рыб, например осетровых. Им приклеивали роговые пластины к деревянной основе и пропитывали слои сухожилий. Такой лук был сравнительно небольшим, что позволяло использовать его в седле, но при этом обладал значительной силой. Создание хорошего составного лука требовало большого мастерства. Материалы подбирались и обрабатывались, а готовое оружие могло долго сушиться. Оно было чувствительно к сырости, зато в сухом степном климате показывало свои лучшие качества.
Конный лучник старался не вступать в ближний бой, пока противник сохранял строй. Он приближался, выпускал стрелы и уходил прежде, чем вражеская пехота могла его настичь. Несколько отрядов атаковали с разных сторон, вынуждая неприятеля повора

Когда войну выигрывают не только армии. Александр I и Европа на пути к падению Наполеона

История падения Наполеона чаще всего представляется чередой великих сражений: Дрезден, Кульм, Лейпциг, переход через Рейн, кампания 1814 года, Париж. На первый взгляд, всё решалось на полях битв — в грохоте артиллерии, в маршах армий, в ударах кавалерии, в изнурительных переходах и отчаянных штурмах. Но за военной драмой 1813—1814 гг. стояла другая, не менее напряжённая борьба — дипломатическая...

Именно она определяла, останутся ли союзники вместе, не распадётся ли коалиция в самый решающий момент, не получит ли Наполеон очередную передышку, чтобы снова поднять Францию и половину Европы на войну. В сей дипломатической борьбе российская политика проявила редкую стойкость. И особая роль принадлежала Александру I. Он не был только монархом, следовавшим за армией. Он был политическим центром антинаполеоновской коалиции, человеком, который понимал: Наполеона нельзя победить наполовину. С ним нельзя заключить прочный мир, пока он сохраняет власть. Любое соглашение с ним будет лишь перемирием, паузой между двумя бурями.
Александр умел ждать. Он не торопил события тогда, когда поспешность могла разрушить коалицию. Но в решающий момент проявлял твёрдость, без которой победа союзников могла обернуться очередным европейским компромиссом с французским императором.
Особенно ясно это проявилось после провала Пражского конгресса. Австрия долго колебалась. Вена опасалась усиления России и Пруссии, не желала окончательного крушения привычного европейского равновесия и пыталась сохранить за собой роль посредника. Меттерних хотел управлять кризисом, а не позволить ему выйти из-под контроля. Но Наполеон, как это часто бывало, сам сужал пространство для компромисса. Он не хотел быть обязанным австрийскому императору, не хотел уступать из слабости и, по сути, признавал только один аргумент — победу.
Александр I это понимал. Он выжидал, пока сама логика событий подтолкнёт Австрию к коалиции. И добился крупной дипломатической победы: Вена, ещё недавно пытавшаяся балансировать между сторонами, оказалась вынуждена выступить против Наполеона.

Принцип против выгоды: от Дрездена к Теплицу

Главная особенность российской линии заключалась в том, что Александр I не хотел разменивать стратегическую цель на временную выгоду. Для него война с Наполеоном после 1812 года уже не была обычным конфликтом держав за территории, влияние и престиж. Она превратилась в борьбу за устройство Европы. Это не означало, что российский император был свободен от государственных интересов. Напротив, он защищал именно интересы России. Но понимал их шире, чем простое приобретение земель или дипломатических очков. Россия нуждалась в таком европейском порядке, при котором Франция не сможет снова подчинить себе континент, Германия не станет ареной бесконечного французского диктата, а союзники не превратятся в соперников ещё до окончания войны.
Когда Меттерних и британский представитель Каслри склонялись к переговорам, Александр отвечал предельно жёстко. Его мысль была проста: всякие переговоры дают Наполеону время. А время для Наполеона — это новые солдаты, новая армия, новая кампания. Мир с ним не будет миром. Это будет перемирие, после которого Европа снова окажется перед лицом войны. В этом проявлялась не горячность, а политический расчёт. Александр прекрасно помнил, как Наполеон использовал прежние миры и передышки. Тильзит, Эрфурт, многочисленные договоры с побеждёнными державами — всё это не останавливало французского императора, а лишь открывало ему новый этап экспансии. Поэтому российский император настаивал: войну надо довести до конца. Не остановиться на красивой формуле, не соблазниться обещаниями, не дать Наполеону сохранить власть в обмен на временные уступки. Именно эта твёрдость стала одним из главных факторов будущего торжества союзников.
Возобновление военных действий после дипломатических манёвров не сразу принесло союзникам успех.

Срединный коридор: как Азербайджан и Грузия стали новыми воротами между Европой и Азией

В начале XIX века многие эксперты говорили о конце эпохи географии, памятуя о времени, когда открывались материки, совершались кругосветные путешествия, шли торговые караваны, пересекая моря и океаны. Казалось, интернет, глобализация, цифровые технологии сделали расстояния менее важными, чем это было раньше, ослабив их новизну. Однако события последних лет доказали противоположное. Сегодня транспортные маршруты становятся инструментом большой политики, а страны, через которые проходят важнейшие торговые пути, получают колоссальное влияние и авторитет во всем мире. Одним из таких проектов стал Срединный коридор — транспортный маршрут, соединяющий Китай и Центральную Азию с Европой через Каспийское море, Азербайджан, Грузию и Турцию. Его значение настолько выросло после 2022 года, когда наметился перелом в мировой политике, что многие аналитики называют Южный Кавказ новым перекрестком Евразии. И это действительно так. Сегодня мы поговорим о том, как возник Срединный коридор, почему он стал столь важен для мировой экономики и каким образом Азербайджан и Грузия превращаются в ключевых игроков на энергетической карте мира благодаря Срединному коридору.

Советский Киев

Революционный Киев. Февральская революция 1917 года изменила политическую роль Киева. В городе возникла Украинская Центральная Рада — сначала координационный орган украинских политических, культурных и общественных организаций, а после Всеукраинского национального конгресса — революционный парламент украинского движения. Председателем Центральной Рады стал историк Михаил Грушевский...
Центральная Рада была основана в Киеве 17 марта 1917 года, а уже к июлю её состав расширился до сотен депутатов, представлявших крестьянские, военные, рабочие, социалистические и национально-меньшинственные организации. Политическая привлекательность Рады объяснялась сочетанием «либерального национализма и социализма»: эта программа возлагала надежды на то что новый политический орган в Киеве сможет решить два ключевых запроса времени — земли и мира. 
Киев стал местом крупных политических демонстраций. 1 апреля 1917 года в Киеве прошла демонстрация, численность которой оценивалась примерно в 100 тысяч участников. Здесь действовали военные организации, клубы железнодорожников и солдат, украиноязычная пресса. В ноябре 1917 года в Киеве была провозглашена Украинская Народная Республика, а в январе 1918 года — её независимость.

Киев в 1918—1920 годах: смена властей. В 1918 году Киев несколько раз менял политический режим. В январе—феврале в городе произошло восстание на заводе «Арсенал», после чего большевистская власть удерживалась до начала марта, когда германские части при поддержке войск Украинской народной республики оккупировали город. 29 апреля 1918 года в Киеве произошёл переворот, в результате которого Павел Скоропадский был провозглашён гетманом Украинской Державы. 14 декабря 1918 года Киев заняли силы Директории УНР. 22 января 1919 года здесь был провозглашён Акт Злуки Украинской народной республики и Западно-Украинской Народной Республики.
5 февраля 1919 года город снова заняли большевики, но в августе 1919 года они были вытеснены объединёнными силами армии Украинской народной республики и Украинской Галицкой армии. Вскоре город заняла Добровольческая армия генерала Антона Деникина. В декабре 1919 года большевики снова, уже в третий раз по счету, вошли в Киев, в мае 1920 года их вытеснило совместное наступление войск Польши при поддержке войск Украинской народной республики. 12 июня 1920 года большевики вновь, уже в четвертый раз, заняли город. Итогом этих лет для Киева стали демографические и хозяйственные потери. Падение населения города с 544 тысяч человек в 1919 году до 366 тысяч в 1920 году. Причинами были военные действия, голод, бегство жителей.

Советский Киев в 1920-е годы: украинизация. После установления советской власти столица Украинской Советской Социалистической Республики находилась не в Киеве, а в Харькове. Это снижало административное значение Киева в 1920-е годы. При этом Киев сохранил роль важного научного, образовательного, религиозно-культурного центра. В Киеве действовала Всеукраинская академия наук, развивались учреждения высшего образования, работали литературные группы, журналы, театры и кинематографические структуры.
В 1920-е годы в Киеве активно осуществлялась политика украинизации. В городе развернулись украинские культурные инициативы, литературные объединения неоклассиков и «Ланка-МАРС», издавался журнал «Життя і революція», в 1922 году был основан театр «Березиль», а в 1928 году в Киев была переведена Всеукраинская фотокиноуправа. Советская Украина дала «большевистский ответ» на существование в 1917—1920 годах Украинской Народной Республики. Советская власть активно способствовала формированию украинского самосознания, развитию культуры, решила вопрос о земле и мире. Киев процветал как один из центров молодой Украинской государственности в составе СССР.

Страницы истории... Люди, которых невозможно было догнать

На протяжении тысячелетий Великая степь оставалась огромным пространством без собственных летописей. Её жители умели разводить лошадей, изготовлять повозки, плавить металл, создавать сложные украшения и преодолевать громадные расстояния, но почти не оставляли письменных свидетельств...

Они рассказывали о себе иначе — курганами, оружием, конской упряжью, золотыми бляшками и следами далёких переселений. Однако примерно в начале I тысячелетия до нашей эры степной мир становится заметен для соседних цивилизаций. О движении северных конных народов начинают сообщать ассирийские, персидские и греческие авторы. В их записях появляются названия киммерийцев, саков, массагетов и скифов.
Особенно громко прозвучало имя последних. Скифами древние греки называли различные преимущественно кочевые ираноязычные племена, населявшие обширные пространства Евразийской степи. Единого государства с чёткими границами и постоянной столицей они, по всей видимости, не создали. Тем не менее сходство оружия, конского снаряжения, погребальных обрядов и искусства позволяет говорить о широком скифском культурном мире.
На исторических картах переселения степных народов часто обозначают жирными стрелками. Складывается впечатление, будто однажды целое племя снялось с места, выстроилось в походную колонну и отправилось завоёвывать соседние земли. В действительности всё происходило сложнее. Степное движение могло продолжаться десятилетиями. Одни роды искали новые пастбища, другие уходили от более сильных соседей, третьи присоединялись к военным союзам. Победители включали побеждённых в свои объединения, а названия народов могли переходить от правящей группы ко всему союзу. Приблизительно в IX—VIII веках до нашей эры новые группы конных кочевников начали продвигаться из глубин Центральной Азии на запад. К VII веку до нашей эры скифы уже играли заметную роль в Северном Причерноморье и вступали в отношения с государствами Кавказа и Передней Азии. Их присутствие ощущалось от Алтая и Южной Сибири до Дона, Днепра и Дуная. Скифский мир нельзя представить одним народом, говорившим одним голосом. Скорее это было широкое пространство родственных культур, между которыми перемещались люди, товары, художественные образы и военные изобретения. Степь становилась не окраиной цивилизации, а дорогой, связывавшей Восток и Запад.

Воин без обоза: когда стрела быстрее копья
Главным преимуществом скифского воина была не дюжая физическая сила и не численное превосходство. Его главным оружием являлась подвижность. Оседлая армия была связана с городами, складами, дорогами и обозами. Пехотинец мог пройти за день лишь ограниченное расстояние. Боевого коня требовалось кормить заготовленным зерном и фуражом. Степной всадник жил иначе… Его лошадь могла кормиться травой непосредственно на пастбище. Сам воин с детства умел ездить верхом, ориентироваться на местности и проводить длительное время в седле. За одним всадником могли следовать несколько сменных лошадей. Это позволяло кочевому отряду быстро появляться там, где противник его не ожидал, и столь же быстро исчезать. Попытка догнать степное войско нередко оборачивалась катастрофой. Преследующая армия всё дальше уходила от своих запасов, тогда как кочевники отступали в знакомое пространство, уничтожая траву, засыпая колодцы или уводя стада. Для оседлого полководца отступление означало поражение. Для скифского вождя оно могло быть частью тщательно рассчитанного плана.
Скифский всадник не стремился сразу вступать в рукопашную схватку. Он приближался к неприятелю, выпускал стрелы и уходил, прежде чем тяжеловооружённая пехота успевала нанести ответный удар. Небольшой сложносоставной лук был удобен для стрельбы с коня.

Памятники латышским солдатам минувшей войны

В XX веке, в ходе двух Мировых войн, Латвия становилась полем ожесточённых сражений противоборствующих сторон. Эта земля усеяна могилами погибших бойцов, и мне неоднократно приходилось посещать различные памятные мемориалы, возведённые на солдатских захоронениях...

И если вооружённые столкновения эпохи Первой мировой чаще всего уже не вызывают жарких споров и острых разногласий относительно оценки тех или иных обстоятельств и фактов, благополучно отойдя в область спокойного и чистого исторического исследования, то события Великой Отечественной войны по-прежнему будоражат сознание людей, оставаясь предметом тягостного политического дискурса и неослабевающих противоречий. 
Одной из болезненных тем, которые постоянно занимают современное латвийское общество, и в которой, как в капле воды, отражается отношение Латвийской государственной политики и официальной идеологии к прошлому, является трактовка истории латышского легиона SS. Ведь как известно, с каждым годом латышские эсэсовцы приобретают в общественном сознании населения страны всё более заметное положение, становясь в настоящее время уже практически бесспорным, с точки зрения правящей элиты, символом подлинных национальных борцов «за свободу и независимость Латвии». Их могилы превращаются в места восторженного паломничества «настоящих патриотов», на примере их деяний успешно воспитывается подрастающее поколение, причём на этом взращивают не только латышских, но и русских детей, идейная латышизация которых давно уже идёт полным ходом.
Самым статусным военным мемориалом, относящимся к теме восхваления латышских эсэсовцев и любезном почитании их памяти, является мемориал в Лестене, относительно которого в июне 2024 года в Латвии был даже принят специальный закон.
Этот закон «О памятном месте Второй Мировой войны в Лестене», подписанный президентом Э.Ринкевичем, лишний раз подчёркивает значимость и важную статусность «подвигов» латышей, воевавших на стороне гитлеровского нацизма. И хотя жители Латвии сражались в годы той войны по обе стороны фронта, нередко противостоя в окопах друг другу, латышские парламентарии почтили этим особым законом исключительно солдат Гитлера, как-то позабыв про военнослужащих 130-го Латышского стрелкового корпуса, а также других латышских частей Красной Армии.

Как союзники шли к Парижу и новому порядку

История падения Наполеона — это не только история сражений, маршей, штыков и пушек. Это ещё и история дипломатической выдержки, тонкой игры интересов, взаимных подозрений и вынужденных компромиссов. На исходе наполеоновских войн Европа стояла перед вопросом куда более сложным, чем простое военное поражение Франции: каким должен быть континент после Наполеона?..
Ответ на этот вопрос начал оформляться ещё до вступления союзников в Париж. Одним из важнейших документов того переломного времени стал Шомонский трактат 1814 года — соглашение, которое удержало союзников вместе, лишило Наполеона надежды на раскол коалиции и подготовило почву для Парижского мира и Венского конгресса. Главная цель Шомонского трактата состояла в том, чтобы сохранить Австрию в составе антинаполеоновской коалиции. Это было далеко не технической задачей. После того как союзные армии вступили на территорию Франции, положение Австрии заметно изменилось.
Пока война шла за пределами Франции, Россия и Пруссия могли выступать не только как великие державы, но и как носители идеи национального освобождения Европы от наполеоновской гегемонии. Эта идея придавала им моральное преимущество. Но с переходом войны на французскую землю прежний освободительный пафос начал отступать. Борьба превращалась уже не столько в народное движение против завоевателя, сколько в дипломатическое и военно-политическое переустройство Европы.
И здесь Австрия вновь почувствовала себя равной партнёршей. Вена переставала быть слабым звеном, вынужденным лишь следовать за русско-прусским наступлением. Меттерних, человек осторожный, но далеко не робкий, всё смелее напоминал союзникам: без Австрии коалиция может рассыпаться. Угроза выхода Австрии из союза была для Александра I крайне опасной. Российский император понимал: победить Наполеона мало — нужно не дать ему сыграть на противоречиях союзников. Поэтому Александр был готов идти на компромиссы ради сохранения единства коалиции.
Англия также более всего боялась внутренних распрей. Лондон не располагал такой мощной сухопутной армией, как Россия, и потому был особенно заинтересован в том, чтобы континентальные союзники не перессорились раньше времени. Британская дипломатия стремилась сглаживать русско-австрийские противоречия, хотя собственные расчёты Англии далеко не всегда совпадали с планами Петербурга.
Парадоксально, но российской дипломатии невольно помогал сам Наполеон. Он действовал именно так, как предсказывал Александр I: упорно, рискованно, без готовности к реальному компромиссу. Наполеон всё ещё надеялся выиграть войну манёвром, ударом, неожиданным решением. Он не хотел мира на условиях равновесия. Ему была нужна победа — или хотя бы такое соглашение, которое позволило бы сохранить политическое господство. Именно это делало прочный мир с ним практически невозможным. Александр I видел в Наполеоне не просто правителя Франции, а источник постоянной европейской нестабильности. Пока Бонапарт оставался у власти, всегда сохранялась возможность новой войны. Но внутри коалиции не было полного единства и по данному вопросу...
Россия и Пруссия склонялись к тому, чтобы окончательные решения о послевоенном устройстве Европы были вынесены на широкий мирный конгресс с участием европейских государств. Для Александра это было особенно удобно: он тщательно скрывал свои планы, прежде всего в польском вопросе, и не желал преждевременного обсуждения острых политических тем. Пруссия занимала похожую позицию, поскольку сама претендовала на Саксонию и Вестфалию. Совсем иначе смотрела на дело Англия.

«Пакт Пунто-Фихо» — старые двухпартийные песни на венесуэльский лад

Бегство свергнутого объединившимися против него военными диктатора Переса Хименеса в конце января 1958 года из Венесуэлы отнюдь не означало конец разразившегося в стране кризиса. Да, во главе хунты встал довольно-таки умеренный командующий военно-морским флотом вице-адмирал Вольфганг Ларасабаль...

Пользующийся авторитетом не только у, собственно, моряков, но и корпуса морской пехоты, что было особенно немаловажно в обстановке продолжающейся нестабильности не столько на море, сколько на суше. Данная поддержка ему очень помогла, когда после бегства диктатора возмущенные гражданские политики и организованные ими демонстранты начали требовать исключения их состава первоначально чисто военной хунты офицеров, зарекомендовавших себя в предшествующие годы убежденными соратниками Переса. Так что вскоре пара наиболее одиозных полковников из правительства были изгнаны — и заменены гражданскими лицами.
Но и дальше «Маленькая Венеция», что называется, «находилась на распутье». Так-то, конечно, Ларасабаль пообещал провести всеобщие свободные выборы в кратчайшие сроки, — дабы по их результатам передать власть в руки избранных властей страны. Но ведь как гласит распространенная ироничная пословица — «обещать — не жениться». Вон — хунта образца 1948 года — тоже пообещала такие же «скорейшие» выборы сразу после свержения первого в истории всенародно избранного президента Гальегоса. Но, во-первых, провела их спустя аж три года. А во-вторых, когда стало ясно, что «хунтари» во главе с генералом Пересом Хименесом эти выборы с треском проигрывают — последний тут же распорядился насчет «правильного подсчета» голосов, и соответственно своей победы. Спустя несколько месяцев уже официально объявив себя любимого законным президентом, которого с трудом удалось свергнуть лишь спустя почти 6 лет.
Да, сеньор Ларасабаль вроде бы не проявлял явных намерений стать новым диктатором. И как показали дальнейшие события, проводил довольно-таки взвешенную политику, больше основанную на выжиданиях и компромиссах, — нежели на больше приличествующим людям в мундирах готовности «бросаться в бой» по малейшему поводу. Ну, так ведь в совсем недавней истории такую же должную стать «переходной» военную хунту 1948 года тоже возглавлял несколько похожий офицер — Карлос Дельгадо Чальбо. Чье правление современники с долей не слишком злой иронии нередко называли «дикта-пиа» — в противоположность «дикта-дура». То есть «мягким диктатом» вместо характерного для классических диктаторов диктата «твердого», жесткого.
Жаль, что вся эта мягкость закончилась после похищения Чальбо — с его последующим, хм, «случайным» убийством в ноябре 1950 года. За которым последовало такое же «случайное» убийство уже арестованных «ликвидаторов» агентами «национальной безопасности» при перевозке в тюрьму. После которого власть в хунте формально перешла к назначенному ею «зиц-председателю» юристу и дипломату Герману Фламмериху — за которым, правда, стоял настоящий «серый кардинал» диктатуры генерал Перес Хименес. Который, став президентом в 1952-м, и сделал эту самую диктатуру уже вполне классически твердой. К слову сказать, в Венесуэле в 1958 году после свержения Хименеса кандидатов в кресло потенциальных «жестких диктаторов» тоже хватало, — но об этом чуть позже. Тем не менее «развернуться» у них так и не получилось.

Как «национальный идеал» Хименеса не помог ему отсрочить крах диктатуры

Итак, 2 декабря 1952 года глава военной хунты Маркос Перес Хименес провозгласил победу своей политической силы на выборах в Учредительное собрание, — а 17 апреля следующего года объявил себя уже полноценным президентом. Однако полностью досидеть свой якобы «законный» 6-летний срок ему не удалось…

Время для теперь уже избирательного переворота (точнее — переворота на основе избирательных подтасовок) было выбрано его организаторами очень удачно. США вкупе с прочим «всем миром» (то бишь своими союзниками по НАТО и не только) вовсю бодались с социалистическими странами во главе с СССР и Китаем за победу в Корее, — в итоге оказавшейся поделенной на две половины, северную и южную. Так что в Вашингтоне тогда было особо не до попыток сохранять формальный имидж «защитников демократии» — да еще в своем «подбрюшье». С другой стороны, что-что, — а экономика Венесуэлы от недостатка денег особо не страдала, в 50-х годах ее ВВП благодаря гигантскому нефтеэкспорту находился на 4-м месте в мире, превышая в этом даже Канаду и Германию, обогнав Чили вдвое, а Японию, тогда еще не отшедшую от поражения в войне, — в 12 раз!
Уровень жизни населения? Тут, как говорится в известном анекдоте, «есть нюанс». Главным выражением которого являлось крайне неравномерное распределение этих самых нефтедоходов. Причем гигантская коррупция, так полностью и не искорененная со времен диктатуры Гомеса, при которой и начался нефтебум, была даже не самой основной причиной этой неравномерности. Просто традиции пресловутой «рыночной системы» как минимум на то время не разрешали давать что-то кому-то просто так. Ну, за исключением тех, конечно, что взяли на себя (далеко не всегда честным и даже просто мирным путем) право истолковывать «законы свободного рынка» — и, разумеется, получать за это толкование и контроль исполнения солидные «комиссионные» в том или ином виде. Хоть в форме конкретных астрономических счетов, чаще секретных или оформленных на родственников и подставных лиц, — хоть в форме не менее астрономических (как для такой деятельности) гонораров за одну-единственную лекцию (сравнимую с годовым жалованьем министра) для экс-топ-чиновников, что больше характерно для современных западных демократий от США и ниже.
Венесуэле еще повезло, что пик нефтяного бума пришелся на разгар «Великой депрессии», — которую, собственно, и спровоцировали рафинированные либерально-рыночные подходы. Так что мировым элитам, чтобы не потерять власть (а то и жизнь) вообще — в ходе революций по образцу Октябрьской в России, — пришлось срочно брать на вооружение неортодоксальную, в духе Адама Смита, теорию английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса. Названную позже его именем, — относительно максимального вмешательства государства в экономику в случае наступления проблем с оной. Как минимум — обширными государственными заказами (хоть на строительство пирамиды Хеопса — как шутил сам экономист) — лишь бы дать людям работу, оживить их покупательную способность — и в конце концов всю подупавшую в кризис экономическую систему.
Так что с чем-чем, а с наличием «Министерства общественных работ», за создание которых президенту США Франклину Рузвельту его почитатели поют дифирамбы до сих пор, в Венесуэле все было в ажуре. Даже ассортимент этих работ во многом напоминал тот же североамериканский — строительство дорог, осушение болот и другие подобные, в общем-то, важные и нужные, но больно уж трудоемкие и непрестижные для участвующих в них работников низшего звена. Хотя как раз в «Маленькой Венеции» в 50-е годы строились не только вышеуказанные объекты, массы «нефтеденег» тратились и на куда более престижные объекты — вроде стратегических автомагистралей, настоящих скоростных «автобанов» вполне себе «немецкого» образца, университетских городков, крупных больниц и даже одного из первых в Латинской Америке ядерного реактора!

Из серии «Кино по субботам»: как древний эпос превратился в фильм о войне и памяти

Поэму Гомера «Одиссея» экранизировали много раз, однако Кристофер Нолан взялся за неё с размахом, который в современном кино встречается всё реже. Его фильм — не иллюстрированный пересказ школьной классики и не парад оживших античных статуй. Это суровая история о человеке, который возвращается с войны, но обнаруживает, что физически попасть домой гораздо легче, чем снова стать прежним. Картина вышла в прокат 17 июля 2026 года. Одиссея сыграл Мэтт Дэймон, Пенелопу — Энн Хэтэуэй, Телемаха — Том Холланд...
Фильм был полностью снят на широкоформатную 70-миллиметровую плёнку IMAX и задуман именно как зрелище для огромного экрана. Критики почти единодушно отмечают технический масштаб постановки, работу оператора Хойте ван Хойтемы, мощный звуковой ряд и способность Нолана превращать древний сюжет в напряжённое современное кино. Но чем внимательнее сравниваешь фильм с Гомером, тем яснее становится: перед нами не просто экранизация, а сознательная переработка древнего произведения.
Не роман и не повесть, а устный эпос
Прежде всего стоит уточнить: «Одиссея» Гомера — не повесть в современном понимании, а большая эпическая поэма, состоящая из 24 песен. Она сложилась на основе многовековой устной традиции и, вероятно, получила знакомую нам форму примерно в VIII–VII веках до нашей эры. Античный слушатель воспринимал «Одиссею» не так, как сегодняшний зритель смотрит приключенческий фильм. Для него история возвращения царя Итаки была одновременно рассказом о богах, морских странствиях, семейной верности, общественном порядке и правилах поведения человека среди чужих людей. Гомеровская поэма начинается вовсе не с падения Трои и даже не с отплытия Одиссея. В первых песнях герой отсутствует. На Итаке бесчинствуют женихи Пенелопы, разоряя хозяйство пропавшего царя, а выросший без отца Телемах пытается понять, жив ли Одиссей и способен ли он сам защитить свой дом. Сам Одиссей появляется позднее — на острове нимфы Калипсо. А знаменитые приключения с циклопом, сиренами, волшебницей Киркой и путешествием в царство мёртвых герой рассказывает от первого лица на пиру у феаков. Иными словами, большая часть «Одиссеи» представляет собой воспоминание внутри основной истории.
Такая композиция неожиданно близка самому Нолану. Режиссёр «Помни», «Начала», «Дюнкерка» и «Оппенгеймера» давно интересуется тем, как память перестраивает прошлое и как разные временные линии соединяются в сознании человека. Даже резко критиковавшая сценарий фильма переводчица и исследовательница Гомера Эмили Уилсон признала, что нолановские скачки во времени подходят произведению, построенному как система вложенных рассказов.
В современном массовом сознании Одиссей нередко превращается в благородного путешественника, который десять лет преодолевает препятствия, чтобы вернуться к любимой жене. У Гомера всё значительно сложнее. Одиссей действительно любит Пенелопу и мечтает об Итаке. Но он также воин, грабитель, искусный лжец и человек, способный на крайнюю жестокость. Его главное качество обозначается греческим словом политропос — «многоопытный», «многохитростный», «многообразный», буквально способный поворачиваться разными сторонами. Он постоянно меняет имена, биографии и маски. Вернувшись на Итаку, Одиссей не сразу открывается даже самым близким людям. Сначала он проверяет слуг, сына и жену, принимая облик нищего. Его победа достигается не одной физической силой, а терпением, обманом, наблюдением и умением выбрать подходящий момент.
Нолан сохраняет хитроумие героя, но заметно меняет его психологический центр. Киноверсия Одиссея в большей степени напоминает травмированного ветерана и современного антигероя.

«Киев — мать городов русских»

Главный источник выражения «Киев — мать городов русских» — «Повесть временных лет» 6390 года от сотворения мира, то есть 882 год по современному летоисчислению. Согласно летописи, Олег пришёл к Киеву, обманом вывел Аскольда и Дира, убил их, после чего сел княжить в городе...
Именно после этого летописец вкладывает в уста Олега известную формулу: «Се буди мати городом русскымъ» — «Да будет это мать городам русским». Важна сама последовательность летописного рассказа. Олег сначала берёт Смоленск, затем Любеч, после этого приходит к «горам киевским», устраняет прежних правителей Киева и утверждает здесь новую власть. Сразу после слов о «матери городов» летопись сообщает, что при Олеге были «словене, варязи и прочии», которые «прозвашася русью», а затем Олег начал «городы ставити» и устанавливать дань. То есть выражение стоит в контексте не только завоевания Киева, но и оформления власти сети городов Руси над племенными территориями колонизируемых из более густонаселенной Киевской земли. 

Киевская митрополия. Церковно-культурный смысл.

В древнерусском тексте стоит форма «мати городом русскымъ». Слово «городом» здесь означает «городам», то есть речь идёт о Киеве как о «матери для городов Руси». Прилагательное «русьскымъ» связано с исторической Русью. В академическом переводе смысл ближе к формуле: «Киев — мать городам Руси». В средневековой политической и церковной культуре «мать-город» — это главный город. В этом смысле выражение сближается с понятием «метрополия»: греческое mētropolis буквально восходит к словам mētēr — «мать» и polis — «город»; в античной и позднеантичной традиции это могло означать «материнский город», главный город области или церковный центр.
После крещения Руси Киев стал не только политическим, но и религиозным центром Восточной Европы. Здесь находилась митрополичья кафедра, строились главные храмы, действовали монастыри. В период расцвета в Киеве велось летописание, переписывались книги, первые русские летописи создавались именно в Киеве, в том числе в Киево-Печерском и Выдубицком монастырях. Поэтому выражение «мать городов русских» можно понимать и как формулу культурного и духовного старшинства. «Материнство» Киева означает не биологическое или этническое происхождение, а источник институциональной и культурной традиции.

Всадники, заставившие Рим укреплять границы

История Великой степи не знает неподвижных границ. Народы приходили с востока, теснили прежних хозяев пастбищ, смешивались с ними, перенимали оружие, обычаи, способы ведения войны. Так произошло и со скифами, долгое время господствовавшими в Северном Причерноморье. Примерно с IV—III веков до нашей эры с востока всё настойчивее продвигались новые конные племена — сарматы...

Они не уничтожили скифский мир одним внезапным ударом. Смена эпохи продолжалась столетиями. Одни племена отступали, другие подчинялись пришельцам, третьи растворялись среди них. Постепенно степи между Волгой, Доном, Днепром и Дунаем стали восприниматься античными авторами уже не как Скифия, а как Сарматия. Сарматы принадлежали к большой группе ираноязычных степных народов и были родственны скифам, сакам и массагетам. Их далёкие предки формировались в степях Южного Урала и Нижнего Поволжья. В древних источниках ранних сарматов нередко называли савроматами. Геродот помещал их земли восточнее Дона, который греки считали границей между Европой и Азией. Однако название «сарматы» скрывает не единый народ в современном понимании, а целый мир племенных союзов. К сарматскому кругу относили роксоланов, языгов, аорсов, сираков, а позднее — аланов. Они могли воевать друг с другом, заключать союзы с соседями, служить чужим правителям и переселяться на огромные расстояния. Объединяли их прежде всего сходный образ жизни, язык, вооружение и культура конных кочевников.
Появление сарматов в Причерноморье было частью продолжительного движения народов с востока на запад. Его причины были обычными для Великой степи: борьба за пастбища, изменение торговых путей, рост племенных союзов, военные поражения и давление соседей. К III—II векам до нашей эры сарматские отряды стали всё чаще появляться западнее Дона. К началу нашей эры их влияние распространялось от Нижнего Поволжья и Северного Кавказа до Причерноморья, Карпат и Дуная. В период наибольшего расселения сарматский мир протянулся почти через всю европейскую степную полосу.
В отличие от земледельческих государств, кочевая держава не имела сплошной укреплённой границы, столицы и постоянного административного аппарата. Её могущество измерялось числом зависимых родов, стадами, контролем над дорогами и количеством всадников, которых вождь мог вывести в поход. Такой союз мог быстро возникнуть вокруг удачливого военачальника — и столь же быстро распасться после его смерти или поражения. Поэтому история сарматов представляет собой не последовательность правлений и династий, а — непрерывное движение племён, военных союзов и конных дружин.
Главной силой сарматов была конница. Но если скифы прежде всего прославились как быстрые конные лучники, то сарматские племена постепенно усиливали роль тяжеловооружённого всадника. Такой воин мог быть защищён панцирем из металлических или костяных пластин. Иногда защитное покрытие надевали и на коня. Основным оружием становилось длинное копьё, которое в конном ударе держали двумя руками. Мечи сарматских воинов также были длиннее привычных коротких клинков ранней степи. Летящий сомкнутый строй тяжёлой конницы производил страшное впечатление. Удар длинных копий должен был прорвать боевой порядок противника, опрокинуть пехоту и вызвать панику. Позднее подобную тактику будут использовать парфянские и персидские катафрактарии, римские тяжёлые всадники, византийские конники и средневековые рыцари.
Разумеется, не каждый сармат был закован в доспехи. Основную массу войска составляли более легко вооружённые всадники с луками, дротиками и мечами. Тяжёлая амуниция стоила дорого и была доступна прежде всего знати и дружинникам. Но именно соединение манёвренных конных лучников с ударной тяжёлой конницей делало сарматские отряды особенно опасными. Степь вновь изменила искусство войны. Теперь врагу приходилось не только преследовать неуловимого лучника, но и выдерживать прямой удар защищённых всадников.

Космология: между фактами и гипотезой

Современная физика умеет с высокой точностью описывать движение планет, рождение звёзд, столкновения галактик и распространение света через миллиарды световых лет. Однако за впечатляющими успехами скрываются вопросы, на которые наука пока не дала окончательного ответа. Что происходит внутри чёрной дыры? Почему время движется только в одном направлении? Из чего состоит тёмная материя? Что заставляет Вселенную расширяться всё быстрее? И наконец — откуда вообще взялось всё вещество космоса?..

Последний вопрос кажется почти детским, но на самом деле он затрагивает самые глубокие основания физики. Речь идёт не только о происхождении звёзд, планет или атомов. Всё это появилось значительно позднее. Проблема заключается в другом: каким образом ранняя Вселенная, находившаяся в чрезвычайно плотном и горячем состоянии, превратилась в космос, содержащий колоссальное количество вещества и энергии? Именно от общей плотности и состава Вселенной зависит её судьба: будет ли расширение продолжаться бесконечно, замедлится ли оно или когда-нибудь сменится сжатием. Поэтому проблема космической массы — это одновременно вопрос о прошлом, настоящем и будущем мироздания.