Forwarded from Игнатий Скопинцев
по воле судеб соединены.
По вере он тогда был харизматом,
при этом – постояльцем чайханы
и пах великолепным ароматом
парфюма, коий прыскал от души.
Не помню марку... Может, Givenchy,
а, может быть, Moschino... Нет, Trussardi!
Он жил под Ропшей – там, в его мансарде
мы спорили – Моне или Мане,
170 Брамс или Шуман, Шакти или Шива –
ну и тэ дэ. Он радовался мне
(порой казалось – капельку фальшиво)
и был как собеседник – эталон.
Блок или Пяст, Ален или Марлон –
Нерон или Калигула – и ворох
иных дуэтов в наших разговорах
присутствовал. Особо горячо
мы препирались: Чапек или Чехов.
«Читал его?», спросил я. «Да, ничо,
180 но Ку́ндеру я более из чехов
люблю – он круче в плане глубины
и звона эротической струны,
а ежели брать в плане бугагашек,
то тут, понятно, вне сравнений Гашек».
Однажды к нам зашла его сестра –
на девять или десять лет постарше –
и стала, сев на краюшек ковра
(мы парили кальян), о секретарше
рассказывать в конторе жениха –
190 флиртует, мол, хихи-хохо-хаха,
а он ей отвечает оживлённо,
чему не рада се́стрица Алёна
(так звали нашу пигалицу). Мы
пытались уследить за нитью спича,
но та себе вещала сквозь дымы,
запитые абсентом: «Парни, писча
духовная важнее, чем жратва –
вы извините, я уже в дрова,
но, блин, ребята, вы-то, в общем, это,
200 вы, как художник, вы из силуэта
должны весь контур видеть, весь простор,
короче, всю орбиту, всю поляну...
И чтоб вы, два, как По́ллукс и Касто́р,
как гвардия Корнелиу Кодляну
(пардон, Кодряну) – вот вы оба так
должны дружить... А часики тик-так
мои, но я ведь... Рано мы с Андреем...
Какая свадьба? Мы уже дуреем –
он с той мандой – хихи-хохо-хаха,
210 а мне!.. Мне пофиг, веришь? Эй, Андрейка!
Я дам тебе венерины меха!
Ребят... он думал, типа я еврейка –
он хочет эмигрировать. Ребят,
пусть всех их палестинцы раздолбят.
Ну или... я-то так-то за культуру!
А ща в музеях всякую халтуру,
убожество голимое, фуфло...
Илюх, а твой товарищ – симпатяга.
Какой? Вот этот! Мне-то повезло,
220 я замуж выхожу – и без натяга,
любя, ну то есть любно (по любви!)...
Культура!.. Парфенон, фонтан Треви,
Рейкьявик, Лайам Нисон, Цинандали,
Roxette, картина Репина "Не ждали"
и прочая духовная пижня –
вот в ней-то всё нутро интеллигента...
А вот Андрей... Так выбесил меня...
Пойдемте в караоке? Я легенда –
я так пою, что дыбится паркет!
230 Илюш, поставь-ка песню "In your head"!
и следом "Я тебя до слёз" Серова.
Андрюха... Тварь... Так, господи, херово...».
Алёна мне казалась божеством –
изящностью своею неземною.
Брак состоялся в срок. Но в таковом
она менялась кольцами... со мною,
и, в ночь венчанья укатив в Savoy,
мы предавались неге половой.
Я бы был счастлив этой мишурою,
240 когда б не отношения с сестрою
По вере он тогда был харизматом,
при этом – постояльцем чайханы
и пах великолепным ароматом
парфюма, коий прыскал от души.
Не помню марку... Может, Givenchy,
а, может быть, Moschino... Нет, Trussardi!
Он жил под Ропшей – там, в его мансарде
мы спорили – Моне или Мане,
170 Брамс или Шуман, Шакти или Шива –
ну и тэ дэ. Он радовался мне
(порой казалось – капельку фальшиво)
и был как собеседник – эталон.
Блок или Пяст, Ален или Марлон –
Нерон или Калигула – и ворох
иных дуэтов в наших разговорах
присутствовал. Особо горячо
мы препирались: Чапек или Чехов.
«Читал его?», спросил я. «Да, ничо,
180 но Ку́ндеру я более из чехов
люблю – он круче в плане глубины
и звона эротической струны,
а ежели брать в плане бугагашек,
то тут, понятно, вне сравнений Гашек».
Однажды к нам зашла его сестра –
на девять или десять лет постарше –
и стала, сев на краюшек ковра
(мы парили кальян), о секретарше
рассказывать в конторе жениха –
190 флиртует, мол, хихи-хохо-хаха,
а он ей отвечает оживлённо,
чему не рада се́стрица Алёна
(так звали нашу пигалицу). Мы
пытались уследить за нитью спича,
но та себе вещала сквозь дымы,
запитые абсентом: «Парни, писча
духовная важнее, чем жратва –
вы извините, я уже в дрова,
но, блин, ребята, вы-то, в общем, это,
200 вы, как художник, вы из силуэта
должны весь контур видеть, весь простор,
короче, всю орбиту, всю поляну...
И чтоб вы, два, как По́ллукс и Касто́р,
как гвардия Корнелиу Кодляну
(пардон, Кодряну) – вот вы оба так
должны дружить... А часики тик-так
мои, но я ведь... Рано мы с Андреем...
Какая свадьба? Мы уже дуреем –
он с той мандой – хихи-хохо-хаха,
210 а мне!.. Мне пофиг, веришь? Эй, Андрейка!
Я дам тебе венерины меха!
Ребят... он думал, типа я еврейка –
он хочет эмигрировать. Ребят,
пусть всех их палестинцы раздолбят.
Ну или... я-то так-то за культуру!
А ща в музеях всякую халтуру,
убожество голимое, фуфло...
Илюх, а твой товарищ – симпатяга.
Какой? Вот этот! Мне-то повезло,
220 я замуж выхожу – и без натяга,
любя, ну то есть любно (по любви!)...
Культура!.. Парфенон, фонтан Треви,
Рейкьявик, Лайам Нисон, Цинандали,
Roxette, картина Репина "Не ждали"
и прочая духовная пижня –
вот в ней-то всё нутро интеллигента...
А вот Андрей... Так выбесил меня...
Пойдемте в караоке? Я легенда –
я так пою, что дыбится паркет!
230 Илюш, поставь-ка песню "In your head"!
и следом "Я тебя до слёз" Серова.
Андрюха... Тварь... Так, господи, херово...».
Алёна мне казалась божеством –
изящностью своею неземною.
Брак состоялся в срок. Но в таковом
она менялась кольцами... со мною,
и, в ночь венчанья укатив в Savoy,
мы предавались неге половой.
Я бы был счастлив этой мишурою,
240 когда б не отношения с сестрою
Forwarded from Игнатий Скопинцев
(она тогда в трудилась в ателье,
а я пристроил в фотомастерскую).
Я пробовал всучить сестру Илье.
Она не всучивалась ни в какую.
Илья ушёл в священники и там,
как хряк разъелся, как гиппопотам –
доныне исповедует народец,
наливку пьёт и садит огородец.
Он стал попом, как стукнул четвертак,
250 и служит, как педант, по типикону.
Живёт с Алёной – я надеюсь, так,
как не противно богу и закону –
чем сам я прихвастнуться не могу.
Но сам порок, гнездящийся в мозгу
я гневно отвергаю всей душою
и с ним борюсь, как с умственной паршою.
Семь лет отдав с Алёной житию,
я был ей верен – выношу за скобки
несостоявшуюся попадью.
260 Я ездил то и дело на раскопки,
куда она со мной сновала – та,
которая, отрекшись от креста,
тогда взяла себе в супруги тюрка.
Но наша с ней, пардон, миниатюрка
сказалась на Алёне. Зрел развод.
От недостатка норадреналина
я в дневнике писал такую вот
хреновину в манере Гёльдерлина:
«Я днесь нырнул в пучину талых вод,
270 А там, на берегу, конезавод,
И снега тальк, и куст отцветшей розы,
И всей природы вялые некрозы.
Я вспомнил час, как чахлые сыны
Седого Рима пухли от застолий,
А с Одера и Рейна шалуны
Напихивались кучно в Капитолий,
И дщери стоеросовых тупиц,
Квадриге Феба и её ступи́ц
давая импульс, хаяли Данаю,
280 пока германцы пёрли по Дунаю...».
Забыл, что дальше – памяти изъян
(мне всё же сорок девять, извините).
Но точно помню: в тексте был Траян,
а плюс к тому отлитая в граните
лихая фраза «пели най-най-най»,
с которой вновь срифмован был Дунай...
Такой вот эскапистской херотою
я занят был весною холостою,
когда Алёна хлопнула дверьми
290 (межкомнатной, а вслед за ней входною) –
весь год она была то ми-ми-ми,
то при сестре впадала в паранойю.
Бумаги подписали без грызни,
но вот Илья – возьми да прокляни.
И хоть перевернули мы страницу,
но я со стрессу угодил в больницу.
И там со мной опять была сестра –
но только медицинская... «Комедья»!
Бесячий фарс, бесовская игра –
300 нет связных слов, одни лишь междометья.
Она была со мною так добра –
сидела возле моего одра,
а встав, и час, и два, и три стояла,
с заботой поправляя одеяло.
Мы брачевались. Отдавая дань
её любви, я всё же без восторга
к ней возвращаюсь мыслью. Иордань...
Трагично, да... Но дочери парторга –
ей – в юности хотелось женихов
310 влиятельных, но папочка с верхов
слетел со всем своим эсесесером
и кончил психоневродиспансером.
Так был упущен шанс на брак и блат –
по крайней мере, в прежних габаритах.
С трудом надевши сестринский халат,
в мечтаниях о бывших фаворитах,
она зачем-то влезла на меня
и потащила в загс, не временя.
Увы, неконгруэнтность притязаний
320 у ней была, пожалуй, несказанней,
а я пристроил в фотомастерскую).
Я пробовал всучить сестру Илье.
Она не всучивалась ни в какую.
Илья ушёл в священники и там,
как хряк разъелся, как гиппопотам –
доныне исповедует народец,
наливку пьёт и садит огородец.
Он стал попом, как стукнул четвертак,
250 и служит, как педант, по типикону.
Живёт с Алёной – я надеюсь, так,
как не противно богу и закону –
чем сам я прихвастнуться не могу.
Но сам порок, гнездящийся в мозгу
я гневно отвергаю всей душою
и с ним борюсь, как с умственной паршою.
Семь лет отдав с Алёной житию,
я был ей верен – выношу за скобки
несостоявшуюся попадью.
260 Я ездил то и дело на раскопки,
куда она со мной сновала – та,
которая, отрекшись от креста,
тогда взяла себе в супруги тюрка.
Но наша с ней, пардон, миниатюрка
сказалась на Алёне. Зрел развод.
От недостатка норадреналина
я в дневнике писал такую вот
хреновину в манере Гёльдерлина:
«Я днесь нырнул в пучину талых вод,
270 А там, на берегу, конезавод,
И снега тальк, и куст отцветшей розы,
И всей природы вялые некрозы.
Я вспомнил час, как чахлые сыны
Седого Рима пухли от застолий,
А с Одера и Рейна шалуны
Напихивались кучно в Капитолий,
И дщери стоеросовых тупиц,
Квадриге Феба и её ступи́ц
давая импульс, хаяли Данаю,
280 пока германцы пёрли по Дунаю...».
Забыл, что дальше – памяти изъян
(мне всё же сорок девять, извините).
Но точно помню: в тексте был Траян,
а плюс к тому отлитая в граните
лихая фраза «пели най-най-най»,
с которой вновь срифмован был Дунай...
Такой вот эскапистской херотою
я занят был весною холостою,
когда Алёна хлопнула дверьми
290 (межкомнатной, а вслед за ней входною) –
весь год она была то ми-ми-ми,
то при сестре впадала в паранойю.
Бумаги подписали без грызни,
но вот Илья – возьми да прокляни.
И хоть перевернули мы страницу,
но я со стрессу угодил в больницу.
И там со мной опять была сестра –
но только медицинская... «Комедья»!
Бесячий фарс, бесовская игра –
300 нет связных слов, одни лишь междометья.
Она была со мною так добра –
сидела возле моего одра,
а встав, и час, и два, и три стояла,
с заботой поправляя одеяло.
Мы брачевались. Отдавая дань
её любви, я всё же без восторга
к ней возвращаюсь мыслью. Иордань...
Трагично, да... Но дочери парторга –
ей – в юности хотелось женихов
310 влиятельных, но папочка с верхов
слетел со всем своим эсесесером
и кончил психоневродиспансером.
Так был упущен шанс на брак и блат –
по крайней мере, в прежних габаритах.
С трудом надевши сестринский халат,
в мечтаниях о бывших фаворитах,
она зачем-то влезла на меня
и потащила в загс, не временя.
Увы, неконгруэнтность притязаний
320 у ней была, пожалуй, несказанней,
Forwarded from Игнатий Скопинцев
чем у бабёнок с кругозором пня,
желающих подклеить олигарха.
Претензии, скандалы, руготня.
Я тоже с ней был вовсе не Сиддхартха:
довёл же до крещенской западни.
И овдовев, решил что в брак – ни-ни,
что стану жить как старец и скиталец.
Но вот сюрприз – остался капиталец:
недвижка от папаши. На Сенной
330 сто десять метров с видом на Никольский
и дом в Зеленогорске (козырной).
Нюанс один. Один, но очень скользкий.
Мне даже стыдно вымолвить... Сестра.
Сестра жены. Упав на ворс ковра,
мы порешили наши капиталы –
квартиру, дом, а также драгметаллы
не разделять. Так вызрел новый брак.
На медсестры сестру я и доселе
смотрел, пуская слюни, как дурак,
340 глотнувший охмуряющее зелье.
Вторая обращала это в плюс –
звала сестру, чем открывала шлюз
моим прелюбодейственным мотивам
и делалась для них паллиативом,
как только та нас покидала. Ту
звать Вася (не пугайтесь – Василиса).
Прекрасна в темноте и на свету,
и кожа утром пахнет, как мелисса.
Секретов нет. О псевдо-племяше
350 и том тошнотно-сладком фетише,
который и привел к его зачатью,
я Васе рассказал, и Вася, к счастью,
лишь запретила приезжать к сестре
(моей, её – в могиле) чаще раза
в два месяца. Срок адский. В октябре
сорвался раньше времени – зараза
лечению даётся нелегко.
Такое вот, простите, рококо
у нас в семье, и в этом нежном стиле
360 мы жили, богатели и растили
двоих детей, которые пошли
недавно в школу. Учатся отменно.
Друзья приходят, копятся рубли,
растёт коммуникаций ойкумена.
Детишки – чудо. Но меня порой,
смущает то, что это брат с сестрой...
И пусть всё изумительно с семьёю,
в душе червоточи́л разрыв с Ильёю.
Экс-харизмат, а ныне – русский поп,
370 меня, завидев в церкви, в изумленье
хотел послать, но тут я раз – и оп –
пал набожно-картинно на колени.
Сказал: «Отец Илья – пришел я в храм,
чтоб ты мне отпустил один харам» –
Илья заржал, назвал меня свиньёю
и щедро одарил епитимьёю.
Мы пили дня четыре – длился спор
Роналду или Месси. О пороке
моём он так сказал: «Ты косяпор,
380 десятку лиц добавивший мороки.
Заботься о племяхе – вот твой штраф».
Я хоть и нехристь, но Илья был прав.
С тех пор, навек забыв самогнобленье,
я пестую младое поколенье.
Родители. Совсем о них забыл.
Здоровы, живы. Матушка-гипполог
всё объезжает племенных кобыл
да летом жить не может не прополок.
Отец, поскольку нравом не паук,
390 лишь в том году стал доктором наук.
Созвав семью на общую пирушку,
он нам с сестрой вчера сказал: «Друг дружку
всю жизнь вы так поддерживали! Рад
быть вам отцом! Благодарю супругу –
и вас за то, что вы, сестра и брат,
всю жизнь так тёплы и добры друг к другу».
Ах, как б он знал... Прощайте, господа.
Всех благ. Я, многогрешный, навсегда
поэму эту тихо упокою
400 сейчас – четырёхсотою строкою.
желающих подклеить олигарха.
Претензии, скандалы, руготня.
Я тоже с ней был вовсе не Сиддхартха:
довёл же до крещенской западни.
И овдовев, решил что в брак – ни-ни,
что стану жить как старец и скиталец.
Но вот сюрприз – остался капиталец:
недвижка от папаши. На Сенной
330 сто десять метров с видом на Никольский
и дом в Зеленогорске (козырной).
Нюанс один. Один, но очень скользкий.
Мне даже стыдно вымолвить... Сестра.
Сестра жены. Упав на ворс ковра,
мы порешили наши капиталы –
квартиру, дом, а также драгметаллы
не разделять. Так вызрел новый брак.
На медсестры сестру я и доселе
смотрел, пуская слюни, как дурак,
340 глотнувший охмуряющее зелье.
Вторая обращала это в плюс –
звала сестру, чем открывала шлюз
моим прелюбодейственным мотивам
и делалась для них паллиативом,
как только та нас покидала. Ту
звать Вася (не пугайтесь – Василиса).
Прекрасна в темноте и на свету,
и кожа утром пахнет, как мелисса.
Секретов нет. О псевдо-племяше
350 и том тошнотно-сладком фетише,
который и привел к его зачатью,
я Васе рассказал, и Вася, к счастью,
лишь запретила приезжать к сестре
(моей, её – в могиле) чаще раза
в два месяца. Срок адский. В октябре
сорвался раньше времени – зараза
лечению даётся нелегко.
Такое вот, простите, рококо
у нас в семье, и в этом нежном стиле
360 мы жили, богатели и растили
двоих детей, которые пошли
недавно в школу. Учатся отменно.
Друзья приходят, копятся рубли,
растёт коммуникаций ойкумена.
Детишки – чудо. Но меня порой,
смущает то, что это брат с сестрой...
И пусть всё изумительно с семьёю,
в душе червоточи́л разрыв с Ильёю.
Экс-харизмат, а ныне – русский поп,
370 меня, завидев в церкви, в изумленье
хотел послать, но тут я раз – и оп –
пал набожно-картинно на колени.
Сказал: «Отец Илья – пришел я в храм,
чтоб ты мне отпустил один харам» –
Илья заржал, назвал меня свиньёю
и щедро одарил епитимьёю.
Мы пили дня четыре – длился спор
Роналду или Месси. О пороке
моём он так сказал: «Ты косяпор,
380 десятку лиц добавивший мороки.
Заботься о племяхе – вот твой штраф».
Я хоть и нехристь, но Илья был прав.
С тех пор, навек забыв самогнобленье,
я пестую младое поколенье.
Родители. Совсем о них забыл.
Здоровы, живы. Матушка-гипполог
всё объезжает племенных кобыл
да летом жить не может не прополок.
Отец, поскольку нравом не паук,
390 лишь в том году стал доктором наук.
Созвав семью на общую пирушку,
он нам с сестрой вчера сказал: «Друг дружку
всю жизнь вы так поддерживали! Рад
быть вам отцом! Благодарю супругу –
и вас за то, что вы, сестра и брат,
всю жизнь так тёплы и добры друг к другу».
Ах, как б он знал... Прощайте, господа.
Всех благ. Я, многогрешный, навсегда
поэму эту тихо упокою
400 сейчас – четырёхсотою строкою.
Forwarded from Егор Холмогоров
Напоминаю, что "украинская нация" - это совокупность лиц с одобрением относящихся к массовому убийству 2 мая 2014 года в Одессе.
Иными словами - это преступное сообщество.
И напротив, тот кто осуждает это массовое убийство "украинцем" в национальном смысле считаться не может.
Иными словами - это преступное сообщество.
И напротив, тот кто осуждает это массовое убийство "украинцем" в национальном смысле считаться не может.
Forwarded from Максим Велецкий
Как-то давно (еще на Бусти) написал:
«Посмотрел мультфильм Уэса Андерсона "Остров собак" и испытал редкое чувство – гордости за человеческий род.
Людям пессимистического склада ума следует всегда помнить, что какой бы странной и дурной иногда не казалась современность – все гнусное и пошлое забудется, а настоящее искусство останется. И потомки будут с завистью думать о нашем времени и желать поменяться с нами местами – также как мы хотели бы хоть на день очутиться в классических Афинах или в Российской империи (скажем, времен Александра III).
Кстати, об этом (том, что всем поколениям настоящее кажется безвкусным, а прошлое – волшебным) есть отличный фильм "Полночь в Париже". Снял его Вуди Аллен – столь же нетипичный американский режиссер, как и Уэс Андерсон».
Также я смотрел у Андерсона «Отель "Гранд Будапешт"» – отменное кино, неожиданно оказавшееся пронзительным (хотя трейлер создавал иллюзию эксцентричной комедии). А вот на днях имел счастье посмотреть «Французский вестник». И вот что имею сказать: мне вообще трудно осознать силу гениальности, которой обладает этот режиссер. Каждый кадр настолько умышлен, насколько вычурен, что хочется просто склониться головою – творение слишком прекрасно, чтобы быть человеческим. Возможно, только благодаря таким гениям Всевышний еще медлит с тем, чтобы отменить наш грешный вид.
Несколько побочных соображений. Во-первых, у фильма ни одной номинации на Оскар. «Что тебе еще, собака, надо?». Да и вообще у Андерсона только один Оскар – за короткометражку. Абсолютнейшее позорище.
Во-вторых, фильм стоил 25 миллионов. Это при невероятном касте и несравненной работе художников. Возможно, поэтому Андерсона и игнорят все эти киноакадемики – в мире, где повесточное убожество от студии Диснея может стоить 300 миллионов, андерсоны не нужны. В результате эталонный режиссер занимает странную нишу – его как бы ценят и как бы любят, но держат на дистанции вместо того, чтобы опускать очи долу при упоминании его имени.
В-третьих, нашим дубляторам (или как их там) нужно чистить рыла за устоявшуюся привычку переводить только с одного языка. В двух новеллах множество реплик на французском, но нам-то, мол, заплатили только на англицкую мову – чего заморачиваться? Субтитры на английском в фильме есть – так пусть зрители сами и мучутся.
В-четвертых – уже не о фильме. На наших консервативных форумах за духовную духовность постоянно слышу о том, как нам не нужно ихнее, а надо нашенское, которое все лубрицирует соборными соками. Это правильно – не нужны нам «Французские вестники», у нас еще с Прилучным не все сериалы про блядей просмотрены.
«Посмотрел мультфильм Уэса Андерсона "Остров собак" и испытал редкое чувство – гордости за человеческий род.
Людям пессимистического склада ума следует всегда помнить, что какой бы странной и дурной иногда не казалась современность – все гнусное и пошлое забудется, а настоящее искусство останется. И потомки будут с завистью думать о нашем времени и желать поменяться с нами местами – также как мы хотели бы хоть на день очутиться в классических Афинах или в Российской империи (скажем, времен Александра III).
Кстати, об этом (том, что всем поколениям настоящее кажется безвкусным, а прошлое – волшебным) есть отличный фильм "Полночь в Париже". Снял его Вуди Аллен – столь же нетипичный американский режиссер, как и Уэс Андерсон».
Также я смотрел у Андерсона «Отель "Гранд Будапешт"» – отменное кино, неожиданно оказавшееся пронзительным (хотя трейлер создавал иллюзию эксцентричной комедии). А вот на днях имел счастье посмотреть «Французский вестник». И вот что имею сказать: мне вообще трудно осознать силу гениальности, которой обладает этот режиссер. Каждый кадр настолько умышлен, насколько вычурен, что хочется просто склониться головою – творение слишком прекрасно, чтобы быть человеческим. Возможно, только благодаря таким гениям Всевышний еще медлит с тем, чтобы отменить наш грешный вид.
Несколько побочных соображений. Во-первых, у фильма ни одной номинации на Оскар. «Что тебе еще, собака, надо?». Да и вообще у Андерсона только один Оскар – за короткометражку. Абсолютнейшее позорище.
Во-вторых, фильм стоил 25 миллионов. Это при невероятном касте и несравненной работе художников. Возможно, поэтому Андерсона и игнорят все эти киноакадемики – в мире, где повесточное убожество от студии Диснея может стоить 300 миллионов, андерсоны не нужны. В результате эталонный режиссер занимает странную нишу – его как бы ценят и как бы любят, но держат на дистанции вместо того, чтобы опускать очи долу при упоминании его имени.
В-третьих, нашим дубляторам (или как их там) нужно чистить рыла за устоявшуюся привычку переводить только с одного языка. В двух новеллах множество реплик на французском, но нам-то, мол, заплатили только на англицкую мову – чего заморачиваться? Субтитры на английском в фильме есть – так пусть зрители сами и мучутся.
В-четвертых – уже не о фильме. На наших консервативных форумах за духовную духовность постоянно слышу о том, как нам не нужно ихнее, а надо нашенское, которое все лубрицирует соборными соками. Это правильно – не нужны нам «Французские вестники», у нас еще с Прилучным не все сериалы про блядей просмотрены.
Шесть лет без Константина Крылова.
Многие сегодня уже написали о К. А. прекрасные слова. Следует дать слово и ему самому.
*
«НАЦИОНАЛИЗМ НИЧЕГО НЕ ДАЁТ. ОН ИЗБАВЛЯЕТ.
В ненациональном государстве народ ничего не может достичь – поскольку он угнетён, унижен, плоды его труда присваиваются, он не управляет собой, и так далее.
Национальное движение возвращает народу свободу, достоинство, права, возможность жить для себя и трудиться на себя.
Никаких корзин печенья и бочек варенья национализм не приносит. Если быть националистом и сидеть на попе ровно, от этого плюшки с неба не посыплются.
Вообще. Люди имеют право жить так, как им хочется – за свой счёт. Если кто-то предпочитает трудиться и получать адекватное вознаграждение, в национальном государстве он его получит. Если кто-то предпочитает тратить полдня на сиесту и полночи на то, чтобы кушать сувлаки и пить молодое вино – вряд ли он разбогатеет даже в самом что ни на есть националистическом государстве, хотя на сувлаки и вино у него, скорее всего, гроши найдутся. "Как потопаешь, так и полопаешь"».
*
«Культура и язык – АБСОЛЮТНО ОТЧУЖДАЕМЫ. Человек может говорить и даже думать на каком-то языке, любить его, а вот народ, на этом языке говорящий – ненавидеть. Просто потому, что он принадлежит другому народу.
К примеру, еврей может говорить на немецком, думать на немецком – и немцев ненавидеть и презирать всеми фибрами души. "И никаких противоречий".
Поэтому-то, кстати, от русских постоянно требуют признать, что "русскость – культурное понятие". Именно потому, что это полная и абсолютная ложь. И соглашающийся на это тем самым себя и своих СДАЁТ с потрохами».
*
«Если мы победим –
Вам не придётся трястись за сына, на которого охотится военкомат, и за дочку, которая учится вместе с кавказскими мальчиками. У Вас не будет причин бояться ментов и судейских. Если захотите заняться бизнесом, Вам не придётся "дружить" со всякой сволочью и откармливать её своими деньгами – Вы будете платить разумные налоги и жить спокойно. Ваша собственность в России будет защищена. На выборах у Вас будет выбор – поскольку будут разные политические партии, и Вы сможете поддержать ту, которая Вам нравится. Или создать свою, если Вы имеете вкус к публичной деятельности. Если Вам что-то не понравится, Вы всегда сможете это высказать публично и открыто, в том числе и в прессе или СМИ, и никто не будет Вас за это преследовать. Вас не будут заставлять называться "россиянином" и регулярно читать, и слушать мерзости о Вашем народе, его истории, культуре и происхождении. Вам не будет мучительно больно оттого, что Вы родились и живёте в России».
Многие сегодня уже написали о К. А. прекрасные слова. Следует дать слово и ему самому.
*
«НАЦИОНАЛИЗМ НИЧЕГО НЕ ДАЁТ. ОН ИЗБАВЛЯЕТ.
В ненациональном государстве народ ничего не может достичь – поскольку он угнетён, унижен, плоды его труда присваиваются, он не управляет собой, и так далее.
Национальное движение возвращает народу свободу, достоинство, права, возможность жить для себя и трудиться на себя.
Никаких корзин печенья и бочек варенья национализм не приносит. Если быть националистом и сидеть на попе ровно, от этого плюшки с неба не посыплются.
Вообще. Люди имеют право жить так, как им хочется – за свой счёт. Если кто-то предпочитает трудиться и получать адекватное вознаграждение, в национальном государстве он его получит. Если кто-то предпочитает тратить полдня на сиесту и полночи на то, чтобы кушать сувлаки и пить молодое вино – вряд ли он разбогатеет даже в самом что ни на есть националистическом государстве, хотя на сувлаки и вино у него, скорее всего, гроши найдутся. "Как потопаешь, так и полопаешь"».
*
«Культура и язык – АБСОЛЮТНО ОТЧУЖДАЕМЫ. Человек может говорить и даже думать на каком-то языке, любить его, а вот народ, на этом языке говорящий – ненавидеть. Просто потому, что он принадлежит другому народу.
К примеру, еврей может говорить на немецком, думать на немецком – и немцев ненавидеть и презирать всеми фибрами души. "И никаких противоречий".
Поэтому-то, кстати, от русских постоянно требуют признать, что "русскость – культурное понятие". Именно потому, что это полная и абсолютная ложь. И соглашающийся на это тем самым себя и своих СДАЁТ с потрохами».
*
«Если мы победим –
Вам не придётся трястись за сына, на которого охотится военкомат, и за дочку, которая учится вместе с кавказскими мальчиками. У Вас не будет причин бояться ментов и судейских. Если захотите заняться бизнесом, Вам не придётся "дружить" со всякой сволочью и откармливать её своими деньгами – Вы будете платить разумные налоги и жить спокойно. Ваша собственность в России будет защищена. На выборах у Вас будет выбор – поскольку будут разные политические партии, и Вы сможете поддержать ту, которая Вам нравится. Или создать свою, если Вы имеете вкус к публичной деятельности. Если Вам что-то не понравится, Вы всегда сможете это высказать публично и открыто, в том числе и в прессе или СМИ, и никто не будет Вас за это преследовать. Вас не будут заставлять называться "россиянином" и регулярно читать, и слушать мерзости о Вашем народе, его истории, культуре и происхождении. Вам не будет мучительно больно оттого, что Вы родились и живёте в России».
«В школе должны учить говорить, руководить и понимать людей.
То есть, как минимум – риторика и публичные диспуты ("литература" и "сочинения" – меньше, причём корпус читаемых книг нужно очень существенно пересмотреть), языки (тут нужна совсем другая школа), основы управленческой науки и обязательно практика (в этом отношении спортивная команда в школе может дать больше, чем некоторые уроки), психология и даже "малая психиатрия" (сейчас это крайне актуальная тема). Также очень полезны знания по физиологии и праву – чем раньше, тем лучше.
Шестиклассник должен быть способен:
Выступить с речью перед классом. Выдержать хотя бы пять минут публичной дискуссии с другим шестиклассником по спорному вопросу и не быть освистанным. Поговорить в видеочате с англоязычным сверстником и быть понятым. Уметь руководить хотя бы пятью сверстниками на уровне "поставил цель – раздал задания – проконтролировал исполнение". Уметь также работать в команде из десяти-пятнадцати сверстников. Придумать и организовать флешмоб, сагитировав на участие как минимум десять сверстников. Уметь согласовать с местной властью проведение небольшого школьного мероприятия и его провести. Уметь отличать фобию от мании, понимать, почему мама в некоторые дни "такая сердитая". Знать, как называются бабушкины проблемы с головой, и как надо обращаться с такими людьми... УМЕТЬ РЕШАТЬ ТЕКУЩИЕ ПРОБЛЕМЫ – в прямом смысле этих слов».
*
«С образованием у нас всё бесконечно омерзительно, но самое омерзительное вот что.
Детей можно или учить, или не учить. Если учить, то они, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. Если не учить, а "отпустить гулять", то некоторые пойдут шалопайничать, а некоторые начнут сами читать книжки и, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. ПРОМБЛЕМА.
Поэтому был придуман третий вариант – УЧИТЬ ХЕРНЕ. То есть впихивать в детские головы заведомо ненужные и бессмысленные "знания". Заодно прививая детишкам ненависть к учёбе как таковой».
*
«Не учат всему, что связано с умением
командовать
подчиняться
объединяться
ставить цель
контролировать исполнение
выкупать лжеца, плута, предателя
выдвигать лидера
оказывать уважение старшему
– и всему прочему, что необходимо для жизни свободного человека. "Низшим это не нужно".
Кроме того, русским детям не сообщают понятий о Чести (то есть о том, что это вообще такое, как её отстаивать и т.п.) и Роде (начиная от семьи и кончая нацией).
До такой степени, что люди не понимают, когда их начинают оскорблять: им говорят "ты свинья", а ответ – "вы ошибаетесь, дорогие коллеги, мы не свиньи, мы далеко превосходим свиней в культурном и научно-техническом отношении".
Что касается национальных вещей, русские не умеют узнавать русских, отличать своих на взгляд (а чеченец чеченца выцепит взглядом из любой толпы, как, впрочем, и немец немца). О чём ещё говорить-то, когда СВОИХ В ЛИЦО НЕ УЗНАЮТ? (Отсюда, кстати, и разговоры на тему "а кто такие русские, а дайте определение": слепенькие ведь, не видят)».
То есть, как минимум – риторика и публичные диспуты ("литература" и "сочинения" – меньше, причём корпус читаемых книг нужно очень существенно пересмотреть), языки (тут нужна совсем другая школа), основы управленческой науки и обязательно практика (в этом отношении спортивная команда в школе может дать больше, чем некоторые уроки), психология и даже "малая психиатрия" (сейчас это крайне актуальная тема). Также очень полезны знания по физиологии и праву – чем раньше, тем лучше.
Шестиклассник должен быть способен:
Выступить с речью перед классом. Выдержать хотя бы пять минут публичной дискуссии с другим шестиклассником по спорному вопросу и не быть освистанным. Поговорить в видеочате с англоязычным сверстником и быть понятым. Уметь руководить хотя бы пятью сверстниками на уровне "поставил цель – раздал задания – проконтролировал исполнение". Уметь также работать в команде из десяти-пятнадцати сверстников. Придумать и организовать флешмоб, сагитировав на участие как минимум десять сверстников. Уметь согласовать с местной властью проведение небольшого школьного мероприятия и его провести. Уметь отличать фобию от мании, понимать, почему мама в некоторые дни "такая сердитая". Знать, как называются бабушкины проблемы с головой, и как надо обращаться с такими людьми... УМЕТЬ РЕШАТЬ ТЕКУЩИЕ ПРОБЛЕМЫ – в прямом смысле этих слов».
*
«С образованием у нас всё бесконечно омерзительно, но самое омерзительное вот что.
Детей можно или учить, или не учить. Если учить, то они, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. Если не учить, а "отпустить гулять", то некоторые пойдут шалопайничать, а некоторые начнут сами читать книжки и, не дай Бог, чему-то научатся и вырастут умными. ПРОМБЛЕМА.
Поэтому был придуман третий вариант – УЧИТЬ ХЕРНЕ. То есть впихивать в детские головы заведомо ненужные и бессмысленные "знания". Заодно прививая детишкам ненависть к учёбе как таковой».
*
«Не учат всему, что связано с умением
командовать
подчиняться
объединяться
ставить цель
контролировать исполнение
выкупать лжеца, плута, предателя
выдвигать лидера
оказывать уважение старшему
– и всему прочему, что необходимо для жизни свободного человека. "Низшим это не нужно".
Кроме того, русским детям не сообщают понятий о Чести (то есть о том, что это вообще такое, как её отстаивать и т.п.) и Роде (начиная от семьи и кончая нацией).
До такой степени, что люди не понимают, когда их начинают оскорблять: им говорят "ты свинья", а ответ – "вы ошибаетесь, дорогие коллеги, мы не свиньи, мы далеко превосходим свиней в культурном и научно-техническом отношении".
Что касается национальных вещей, русские не умеют узнавать русских, отличать своих на взгляд (а чеченец чеченца выцепит взглядом из любой толпы, как, впрочем, и немец немца). О чём ещё говорить-то, когда СВОИХ В ЛИЦО НЕ УЗНАЮТ? (Отсюда, кстати, и разговоры на тему "а кто такие русские, а дайте определение": слепенькие ведь, не видят)».
«Не нужно забывать, что русские живут ПОЛНОСТЬЮ ОГРАБЛЕННЫЕ, и предки наши ограбленные, в трёх поколениях. Что для любой другой страны мира (хоть для Африки) – норма, для нас – непредставимая роскошь.
В России у русского населения целенаправленно отнимались и уничтожались все несоветские вещи, не только ценности, но и вообще всё, вплоть до последнего "гамбсовского стула". Так что нам трудно представить себе психологию европейца, у которого, скажем, от прапрабабушки осталась старинное кресло, фамильные изумруды и письма. После советского человека остаётся костюм и электробритва (с) Галковский. И сейчас, кстати, тоже – "как иначе".
Поэтому всякие такие вещи, как выставка старых писем, вызывают у нас восторженную оторопь. "Ах, какие традиции".
А то, что таких писем и "всяких вещих" в Европе можно на блошином рынке накупить – это для нас за гранью фантастики».
*
«Представьте себе, что человеку плохо. Если он громко пожалуется, его спрашивают – а что с тобой? Допустим, он ответит – "да вот что-то хреново мне... живот вроде болит". На участливое – "а где болит?" – ответит – "да вот тут... всё время... нет, вроде ничего не ел такого... вчера только виноград... ой, а если аппендицит?" Вызывает "Скорую", врачи после беглого осмотра его госпитализируют, вырежут воспалённый придаток кишки, и через недельку человек уже здоров.
Теперь представьте себе, что на первую жалобу – "плохо" – следует глумливое: "Опять ноешь? Сколько можно ныть-то, жаловаться? Всё тебе неможется, ручки-ножки не ходят? Да ты просто ленивый, сука, работать не хочешь. Или плохо сделали тебя? Если плохо сделали – ложись-помирай. Ишь, разнылся. Животик у него болит. Гыгыгыгы". Человек обиженно замолкает и терпит, терпит, терпит боль. Червеобразный отросток лопается, начинается перитонит. И даже если на данном этапе человек перестанет слушать глумливцев, доползёт до телефона и вызовет "Скорую", у него есть все шансы помереть в дороге.
Вот по этой причине русских не только бьют, но и ПЛАКАТЬ НЕ ДАЮТ. Не дают говорить о своей боли, своих бедах. Если не могут заткнуть рот цензурой – издеваются. "А, животик болит, гыгыгы". "Русских людей обижают, буагага"».
В России у русского населения целенаправленно отнимались и уничтожались все несоветские вещи, не только ценности, но и вообще всё, вплоть до последнего "гамбсовского стула". Так что нам трудно представить себе психологию европейца, у которого, скажем, от прапрабабушки осталась старинное кресло, фамильные изумруды и письма. После советского человека остаётся костюм и электробритва (с) Галковский. И сейчас, кстати, тоже – "как иначе".
Поэтому всякие такие вещи, как выставка старых писем, вызывают у нас восторженную оторопь. "Ах, какие традиции".
А то, что таких писем и "всяких вещих" в Европе можно на блошином рынке накупить – это для нас за гранью фантастики».
*
«Представьте себе, что человеку плохо. Если он громко пожалуется, его спрашивают – а что с тобой? Допустим, он ответит – "да вот что-то хреново мне... живот вроде болит". На участливое – "а где болит?" – ответит – "да вот тут... всё время... нет, вроде ничего не ел такого... вчера только виноград... ой, а если аппендицит?" Вызывает "Скорую", врачи после беглого осмотра его госпитализируют, вырежут воспалённый придаток кишки, и через недельку человек уже здоров.
Теперь представьте себе, что на первую жалобу – "плохо" – следует глумливое: "Опять ноешь? Сколько можно ныть-то, жаловаться? Всё тебе неможется, ручки-ножки не ходят? Да ты просто ленивый, сука, работать не хочешь. Или плохо сделали тебя? Если плохо сделали – ложись-помирай. Ишь, разнылся. Животик у него болит. Гыгыгыгы". Человек обиженно замолкает и терпит, терпит, терпит боль. Червеобразный отросток лопается, начинается перитонит. И даже если на данном этапе человек перестанет слушать глумливцев, доползёт до телефона и вызовет "Скорую", у него есть все шансы помереть в дороге.
Вот по этой причине русских не только бьют, но и ПЛАКАТЬ НЕ ДАЮТ. Не дают говорить о своей боли, своих бедах. Если не могут заткнуть рот цензурой – издеваются. "А, животик болит, гыгыгы". "Русских людей обижают, буагага"».
«Людоедство и грызня – это свойства периферийного, колониального "капитализма". Белый Мир построен на балансе конкуренции и солидарности. Просто конкуренция вытеснена в экономическую область (хотя и там она не абсолютна), а солидарность – в национальную и государственную.
В идеале (к которому западные общества стремятся) "конкуренция" – это что-то вроде азартной игры. Джентльмены сидят за столом и играют в сложную красивую игру. Ставки могут быть очень большими, проиграть можно всё до последнего гроша, но это всё-таки игра. Играть нужно по правилам, нарушение правил – позор и исключение из приличного общества. Ненавидеть выигрывающего – дурной тон, презирать проигравшего – трижды дурной тон... И самое главное: если в комнату с играющими джентльменами стучат сапогом и говорят, что началась война, все бросают карты и идут защищать Отечество.
А на периферии, в колониях – да, там всё зверски серьёзно, именно зверски. Туземцы за гроши друг друга мочат, мучат, предают и вообще "всё что угодно делают". И думают, бедолаги, что "это и есть капитализм"».
*
«Существует принцип: "всё, что ты видишь, тебе показывают с какой-то целью" (как правило, вызвать определённые эмоции). В такой формулировке это кажется вероисповеданием параноика. Ну в самом деле, вот я сижу дома и смотрю в окно, мне же это никто не показывает? А то, что человек сидит в доме, куда его (или его семью) когда-то поселили, что он смотрит через дырку, которую не он прорубил, что пейзаж за окном выстроен не им, а теми, кто застраивал район – это типа такие банальности, что о них и говорить-то не стоит, правда?
Или другой принцип: "во всяком деле важно не только то, что люди делают, а ещё и то, чего они при этом избегают, и от посторонних глаз обычно скрывается как раз второе". Да что за ерунда? При этом тот же человек может отлично знать, что, потроша рыбу, надо не задеть желчный пузырь, а работая на станке – следить, чтобы рукав не затянуло в шпиндель... Но при копировании, скажем, чужих практик это почему-то забывается. Потом удивляются, почему ничего не получается, или, хуже того, получается какая-то дрянь.
Есть и другие положения, которые надо бы себе усвоить и применять постоянно. Вот только усвоение их требует усилий».
В идеале (к которому западные общества стремятся) "конкуренция" – это что-то вроде азартной игры. Джентльмены сидят за столом и играют в сложную красивую игру. Ставки могут быть очень большими, проиграть можно всё до последнего гроша, но это всё-таки игра. Играть нужно по правилам, нарушение правил – позор и исключение из приличного общества. Ненавидеть выигрывающего – дурной тон, презирать проигравшего – трижды дурной тон... И самое главное: если в комнату с играющими джентльменами стучат сапогом и говорят, что началась война, все бросают карты и идут защищать Отечество.
А на периферии, в колониях – да, там всё зверски серьёзно, именно зверски. Туземцы за гроши друг друга мочат, мучат, предают и вообще "всё что угодно делают". И думают, бедолаги, что "это и есть капитализм"».
*
«Существует принцип: "всё, что ты видишь, тебе показывают с какой-то целью" (как правило, вызвать определённые эмоции). В такой формулировке это кажется вероисповеданием параноика. Ну в самом деле, вот я сижу дома и смотрю в окно, мне же это никто не показывает? А то, что человек сидит в доме, куда его (или его семью) когда-то поселили, что он смотрит через дырку, которую не он прорубил, что пейзаж за окном выстроен не им, а теми, кто застраивал район – это типа такие банальности, что о них и говорить-то не стоит, правда?
Или другой принцип: "во всяком деле важно не только то, что люди делают, а ещё и то, чего они при этом избегают, и от посторонних глаз обычно скрывается как раз второе". Да что за ерунда? При этом тот же человек может отлично знать, что, потроша рыбу, надо не задеть желчный пузырь, а работая на станке – следить, чтобы рукав не затянуло в шпиндель... Но при копировании, скажем, чужих практик это почему-то забывается. Потом удивляются, почему ничего не получается, или, хуже того, получается какая-то дрянь.
Есть и другие положения, которые надо бы себе усвоить и применять постоянно. Вот только усвоение их требует усилий».
«Русская мечта очень проста: чтобы не отнимали имущества, не ломали его, и дали бы, наконец, накормиться, обстроиться, одеться. Но этого-то как раз русским и не дают, потому что боятся, что тогда русские усилятся и свалят со своей шеи нерусь. Начальство же (иногда само являющееся нерусью, иногда – просто запуганное, зашуганное ею до потери сознания) русским помочь не хочет, а само их давит.
Вообще, "русская история" в этом плане выглядит так.
Поставил русский забор. Хороший забор, справный, досточка к досточке. Развёл за ним огород.
Пришёл начальник, сломал забор.
Русский в слёзы.
Начальник объясняет: "Некрасивый у тебя забор. Я тут в Германии был, там лучше заборы делают. Чё ревёшь? я тебе, можно сказать, культуру насаждаю".
Русский вздыхает, делает забор "по немецкому образцу". Тратится на дерево немецкое.
Пришёл начальник, сломал забор. "Что-то у тебя роскошно – даже у меня такого нет. Скромнее надо быть".
Русский охает, кряхтит – "ладно уж, без забора как-нибудь, если уж от него начальнику такая докука".
Ночью пришли свиньи богатого нерусского соседа (к которому начальник не сунется), поели да потоптали весь огород.
Снова пришёл начальник, отводит глаза, бурчит – "извини, нехорошо вышло... ставь свой забор взад". Русский охает, кряхтит – ставит. Не роскошь какую, а так, чтобы только держался. Начальству глаза бы не мозолил.
Ночью приходит богатый сосед, ломает забор, запускает свиней.
Русский бежит к начальнику жаловаться. Начальнику некогда, скучно, да и портить отношения с нерусским не хочется. Отводит глаза, бурчит – "сами как-нибудь разберитесь".
Русский идёт, ломает соседу забор.
Сосед русского ловит, бьёт, потом приезжает к начальнику, показывает ему кынжал, обещает "барашка в бумажке".
Начальник едет к русскому, везёт его в правильню к судьям да аблакатам. "Извини, брат, всё понимаю, но ты законы нарушил".
В правильне русскому "дают срок". Годика на три так..
Возвращается русский домой "со справочкой".
Домик растащен, разграблен: всё ценное сосед приватизировал. На огороде соседские свиньи жируют.
Русский думает-думает, и перестаёт огород сажать. Потому что "обидно же".
Сидит себе на крылечке, горюет. "Забери меня боженька отсюда".
Мимо проезжает авто. В авто буржуины, бляди ихние, дорогие пидоры, ну и "филозоф" – для смеху с собой прихватили, чтоб потешал.
Буржуины смотрят на богатый двор, где нерусь пирует, и на русский огород, где топчутся свиньи, да на русского, что на крылечке горе горюет. Буржуи смеются, показывают пальцем, фотографируют. Потом к "филозофу" – "ну ты, как тя там... ОБЪЯСНИ".
"Филозоф" с готовностью: "Русские ленивы и нелюбопытны, вашбродь. Это ещё Салтыков де Кюстин сказал как припечатал".
Буржуй – "А-а-а. Ну пусть их сидят. Лохи – они и по жизни лохи. А надо крутиться, вертеться, правильно говорю?" Филозоф во фрунт: "Так точно, вашбродь. Вертеться там, крутиться. Это вы прям как будто Дерриду в Оксфорде слушать изволили"».
Вообще, "русская история" в этом плане выглядит так.
Поставил русский забор. Хороший забор, справный, досточка к досточке. Развёл за ним огород.
Пришёл начальник, сломал забор.
Русский в слёзы.
Начальник объясняет: "Некрасивый у тебя забор. Я тут в Германии был, там лучше заборы делают. Чё ревёшь? я тебе, можно сказать, культуру насаждаю".
Русский вздыхает, делает забор "по немецкому образцу". Тратится на дерево немецкое.
Пришёл начальник, сломал забор. "Что-то у тебя роскошно – даже у меня такого нет. Скромнее надо быть".
Русский охает, кряхтит – "ладно уж, без забора как-нибудь, если уж от него начальнику такая докука".
Ночью пришли свиньи богатого нерусского соседа (к которому начальник не сунется), поели да потоптали весь огород.
Снова пришёл начальник, отводит глаза, бурчит – "извини, нехорошо вышло... ставь свой забор взад". Русский охает, кряхтит – ставит. Не роскошь какую, а так, чтобы только держался. Начальству глаза бы не мозолил.
Ночью приходит богатый сосед, ломает забор, запускает свиней.
Русский бежит к начальнику жаловаться. Начальнику некогда, скучно, да и портить отношения с нерусским не хочется. Отводит глаза, бурчит – "сами как-нибудь разберитесь".
Русский идёт, ломает соседу забор.
Сосед русского ловит, бьёт, потом приезжает к начальнику, показывает ему кынжал, обещает "барашка в бумажке".
Начальник едет к русскому, везёт его в правильню к судьям да аблакатам. "Извини, брат, всё понимаю, но ты законы нарушил".
В правильне русскому "дают срок". Годика на три так..
Возвращается русский домой "со справочкой".
Домик растащен, разграблен: всё ценное сосед приватизировал. На огороде соседские свиньи жируют.
Русский думает-думает, и перестаёт огород сажать. Потому что "обидно же".
Сидит себе на крылечке, горюет. "Забери меня боженька отсюда".
Мимо проезжает авто. В авто буржуины, бляди ихние, дорогие пидоры, ну и "филозоф" – для смеху с собой прихватили, чтоб потешал.
Буржуины смотрят на богатый двор, где нерусь пирует, и на русский огород, где топчутся свиньи, да на русского, что на крылечке горе горюет. Буржуи смеются, показывают пальцем, фотографируют. Потом к "филозофу" – "ну ты, как тя там... ОБЪЯСНИ".
"Филозоф" с готовностью: "Русские ленивы и нелюбопытны, вашбродь. Это ещё Салтыков де Кюстин сказал как припечатал".
Буржуй – "А-а-а. Ну пусть их сидят. Лохи – они и по жизни лохи. А надо крутиться, вертеться, правильно говорю?" Филозоф во фрунт: "Так точно, вашбродь. Вертеться там, крутиться. Это вы прям как будто Дерриду в Оксфорде слушать изволили"».
«Патриоты всё время беспокоятся о ГРАНИЦАХ российских земель. Возникает вопрос – а как они относятся к САМОЙ ЗЕМЛЕ? Любят ли они её, ценят ли, вообще – придают ли они ей хоть какое-нибудь значение?
Логично предположить, что люди, которым дорог каждый сантиметр российской границы, считают то, что заключено в этих границах, чрезвычайно ценным. Наверное, они любят родную землю – каждую речку, каждый ручеёк, каждую малую деревеньку? <...>
Увы. Наши охранители границ проявляют редкостное равнодушие к тому, что эти границы окружают. Их совершенно не волнует СОСТОЯНИЕ той самой земли, за которую они так цепляются.
Например, практически все "охранители" открыто восхищаются советским методом хозяйствования, предполагающим разорение и уродование земли вообще и в особенности русской земли, земель Средне-Русской Равнины. Никто их них не возвысил свой голос по поводу подлинно потерянных русских земель – например, затопленных земель в долинах Дона и Волги. <...>
Территориальная целостность страны – несомненно, ценность. Но не россиянским "имперцам" о ней рассуждать. Когда они блажат о "единстве страны" и воют-сокрушаются о её неизбежном-де крахе в случае реализации русскими своих прав, они беспокоятся не о сохранности наших территориальных приобретений, а об удержании русских в униженном и подчинённом положении. Они готовы шантажировать нас распадом страны, пугать, стращать, корчиться, лишь бы не дать русским даже и подумать о том, кому наша великая и обильная земля принадлежит.
Так вот. Цель русских – ВЕРНУТЬ ЭТУ ЗЕМЛЮ СЕБЕ».
Логично предположить, что люди, которым дорог каждый сантиметр российской границы, считают то, что заключено в этих границах, чрезвычайно ценным. Наверное, они любят родную землю – каждую речку, каждый ручеёк, каждую малую деревеньку? <...>
Увы. Наши охранители границ проявляют редкостное равнодушие к тому, что эти границы окружают. Их совершенно не волнует СОСТОЯНИЕ той самой земли, за которую они так цепляются.
Например, практически все "охранители" открыто восхищаются советским методом хозяйствования, предполагающим разорение и уродование земли вообще и в особенности русской земли, земель Средне-Русской Равнины. Никто их них не возвысил свой голос по поводу подлинно потерянных русских земель – например, затопленных земель в долинах Дона и Волги. <...>
Территориальная целостность страны – несомненно, ценность. Но не россиянским "имперцам" о ней рассуждать. Когда они блажат о "единстве страны" и воют-сокрушаются о её неизбежном-де крахе в случае реализации русскими своих прав, они беспокоятся не о сохранности наших территориальных приобретений, а об удержании русских в униженном и подчинённом положении. Они готовы шантажировать нас распадом страны, пугать, стращать, корчиться, лишь бы не дать русским даже и подумать о том, кому наша великая и обильная земля принадлежит.
Так вот. Цель русских – ВЕРНУТЬ ЭТУ ЗЕМЛЮ СЕБЕ».
«Есть такая – довольно распространённая – точка зрения, что, дескать, "Бог един для всех, а различные религиозные учения – это лишь формы обращения к Нему".
Я с таким воззрением, положим, не согласен. Но даже если его принять, то "единого для всех" Бога не получится.
Тут как с людьми. От "формы обращения" к человеку зависит, с какой стороной человека ты будешь иметь дело и чего ждать от общения.
То есть. Один и тот же человек вполне может отзываться и на "братишку", и на "уважяемого", и на "молодого человека", и на "шефа", и на "гражданина". Но "братишкой" он позволяет себя называть трём старым друзьям, с которыми он вместе служил и многое пережил, а больше никому. "Уважяемого" он прощает азиатам (с которыми ему, допустим, приходится иметь дело). "Молодой человек" – это в очереди или в транспорте, но если обратиться к нему таким образом, то можно получить ответ только на вопрос "вы последний?" или "вы на следующий сходите?", потому что на другие темы в такой ситуации не говорят. "Шеф" он для своих сотрудников. "Гражданин" – для полицейских. А для своей бывшенькой – "вообще забудь, как меня зовут, сука".
При этом, если кто-то из трёх друзей, для которых он "братишка", назовёт его "господином таким-то", он удивится и обидится. Если кто-то, назвавший его "молодой человек", попробует его спросить, в чём смысл жизни, он вряд ли вступит в дискуссию. Если его называет "шефом" прохожий, он ускорит шаги. Если позвонит бывшенькая – обзовёт сукой и бросит трубку. <...>
Примерно то же самое можно предположить в отношениях Бога с народами и их религиями. Кому-то позволено называть Его таким-то именем и просить о таких-то вещах. Кому-то – другим именем и о других вещах. Ну а кому-то вообще нельзя к Нему обращаться, а при попытке как-то заговорить – Он показывает себя "с плохой стороны" (потому что вот на этих конкретных товарищей он обижен или "достали")».
Я с таким воззрением, положим, не согласен. Но даже если его принять, то "единого для всех" Бога не получится.
Тут как с людьми. От "формы обращения" к человеку зависит, с какой стороной человека ты будешь иметь дело и чего ждать от общения.
То есть. Один и тот же человек вполне может отзываться и на "братишку", и на "уважяемого", и на "молодого человека", и на "шефа", и на "гражданина". Но "братишкой" он позволяет себя называть трём старым друзьям, с которыми он вместе служил и многое пережил, а больше никому. "Уважяемого" он прощает азиатам (с которыми ему, допустим, приходится иметь дело). "Молодой человек" – это в очереди или в транспорте, но если обратиться к нему таким образом, то можно получить ответ только на вопрос "вы последний?" или "вы на следующий сходите?", потому что на другие темы в такой ситуации не говорят. "Шеф" он для своих сотрудников. "Гражданин" – для полицейских. А для своей бывшенькой – "вообще забудь, как меня зовут, сука".
При этом, если кто-то из трёх друзей, для которых он "братишка", назовёт его "господином таким-то", он удивится и обидится. Если кто-то, назвавший его "молодой человек", попробует его спросить, в чём смысл жизни, он вряд ли вступит в дискуссию. Если его называет "шефом" прохожий, он ускорит шаги. Если позвонит бывшенькая – обзовёт сукой и бросит трубку. <...>
Примерно то же самое можно предположить в отношениях Бога с народами и их религиями. Кому-то позволено называть Его таким-то именем и просить о таких-то вещах. Кому-то – другим именем и о других вещах. Ну а кому-то вообще нельзя к Нему обращаться, а при попытке как-то заговорить – Он показывает себя "с плохой стороны" (потому что вот на этих конкретных товарищей он обижен или "достали")».
«Представьте себе, что на молодого сильного человека, увлекающегося спортом и танцами, напали в тёмном переулке и отделали арматурными прутьями. Проломили череп, сломали руку, разбили колено. Но он забился в канаву, отлежался, выжил. И вот он на больничной койке под капельницей, а врач ему объясняет, что теперь он танцором уже не будет никогда. И спортсменом тоже. Потому что руки ломаные и коленный сустав – всё. Надо думать о других занятиях.
Русские имели великолепные исторические шансы стать действительно великой страной. Эти шансы сгорели в 1917 году, причём навсегда. У нас никогда не будет Константинополя и проливов, мы никогда не станем настоящей (то есть морской) державой. У нас больше не будет демографического взрыва – такое счастье даётся каждому народу только один раз, между первым и вторым демографическим переходом. Китайцы этим счастьем воспользовались, а мы нет, русских теперь всегда будет мало. Мы не удержали самые лучшие территории Российской Империи, и у нас никогда не будет заморских колоний... Самое лучшее, самое сладкое, что бывает в жизни народа – не для нас, не про нас, у нас этого никогда не будет. Как не будет и собственного масонства, например – "кто не успел, тот опоздал".
Страшно обидно. И ещё обиднее то, что всё это было – рукой подать, "вот оно". Россию убили на взлёте. "До неистового цветенья оставалось лишь раз вздохнуть" – и перебили горло.
Но через осознание чудовищной, невообразимой исторической неудачи нужно пройти и с ней смириться. Да, "никогда не будет" того-то и того-то. Ладно, поняли. Какой из этого следует, однако, вывод? Повеситься? Запить? Нееееет. Зачем такие подарки ребятам, которые нас изуродовали и лишили будущего? "Лучше помучиться".
...Маленькая комната – койка, стул, стол. Полка, уставленная пузырьками с лекарствами. Под кроватью – гантели. В углу – тросточка. Рано поседевший человек сидит за столом и читает учебник по финансам и инвестированию. Документы на поступление он подаст осенью, учёбу будет совмещать с работой по специальности.
Может, получится, а может, нет. Но сначала надо дожить. Нет, просто хотя бы выжить».
Русские имели великолепные исторические шансы стать действительно великой страной. Эти шансы сгорели в 1917 году, причём навсегда. У нас никогда не будет Константинополя и проливов, мы никогда не станем настоящей (то есть морской) державой. У нас больше не будет демографического взрыва – такое счастье даётся каждому народу только один раз, между первым и вторым демографическим переходом. Китайцы этим счастьем воспользовались, а мы нет, русских теперь всегда будет мало. Мы не удержали самые лучшие территории Российской Империи, и у нас никогда не будет заморских колоний... Самое лучшее, самое сладкое, что бывает в жизни народа – не для нас, не про нас, у нас этого никогда не будет. Как не будет и собственного масонства, например – "кто не успел, тот опоздал".
Страшно обидно. И ещё обиднее то, что всё это было – рукой подать, "вот оно". Россию убили на взлёте. "До неистового цветенья оставалось лишь раз вздохнуть" – и перебили горло.
Но через осознание чудовищной, невообразимой исторической неудачи нужно пройти и с ней смириться. Да, "никогда не будет" того-то и того-то. Ладно, поняли. Какой из этого следует, однако, вывод? Повеситься? Запить? Нееееет. Зачем такие подарки ребятам, которые нас изуродовали и лишили будущего? "Лучше помучиться".
...Маленькая комната – койка, стул, стол. Полка, уставленная пузырьками с лекарствами. Под кроватью – гантели. В углу – тросточка. Рано поседевший человек сидит за столом и читает учебник по финансам и инвестированию. Документы на поступление он подаст осенью, учёбу будет совмещать с работой по специальности.
Может, получится, а может, нет. Но сначала надо дожить. Нет, просто хотя бы выжить».
«Проблема украинства в том, что оно смешно. И дело даже не в языке (хотя он, конечно, оскорбительно похабен – таким и делали), а в стилистике. Вот это вот угрюмое бормотание, бубуканье. Сидит в хате на лавке злобный деревенский идиот и шепчет всё это, дёргая себя за пiсюн. В хате темно и смрадно: воздух пропитан кислым бздёхом, гнильём и немытой залупой. Идиот дёргает, пускает слюну от усердия. "Сало та хлiб... Смерть ворогам".
И с этим ничего не поделаешь. Потому что стиль. А стиль – душа дела».
*
«...Я отношусь к украинцам ровно. Ну то есть ровно так же, как они ко мне и к моему народу. Хотя нет, добрее. Считаю людьми, например, а они ни меня, ни русских людьми не считают. Не радуюсь их смертям, их бедам – а они смертям русских и бедам русского народа дико рады.
Так что "разница очевидна", и она в мою пользу».
*
«Что такое украинец? Это бывший русский, которого (или предков которого) голодом и побоями заставили записаться в "украинцы". Кого он ненавидит? Тех, кого предал. Причём ненавидит самой лютой ненавистью – ненавистью копии к оригиналу. Пока есть русские, украинцу ПОКОЯ НЕ БУДЕТ».
*
«Украинский язык является ХУЛИГАНСТВОМ, это ФЕНЯ, по которой они БОТАЮТ. Это язык плёвый, блявый, суклатыжий. Он хорош именно тем, что на нём не разговаривают, а блюют ртом и самоутверждаются. Гадина в вышиванке растопырилась и гугрычет: "Гыр гыр гыр блядувати ушпляблювати мене тут панувати а вам изпыздыхати"».
*
«...Мы прекрасно знаем, кто мы такие. Мы русские.
Кто вы, мы тоже знаем. Вы – потомки предателей, которые выписались из русских, чтобы не попасть в Талергоф и Терезин (или в них выжить). Вас родил австрийский генштаб, а вырастил Ленин и Сталин, которые вас кормили-поили за то, что вы изображали из себя нерусских. Вы жировали на наших костях всю дорогу, и сейчас дожировываете. Вот это и есть ваша история».
*
«...Украинцы готовились к войне с Россией и хотели этой войны всю свою историю. Это их суть, они созданы для этого. Кроме ненависти к русским, у украинца за душой ничего нет. И быть не может, к сожалению.
К сожалению, мы соседи – и будем такими же соседями, как Индия и Пакистан (или хуже). Это абсолютно неизбежно, и сделать тут ничего нельзя уже с того момента, как первый украинец назвал себя украинцем, а не русским и не русином.
Если Вы этого не понимаете – значит, мало читали украинские источники.
Что касается родственников. Именно отношения между родственниками бывают исполнены такой ненависти, какую редко встретишь среди людей, кровью не связанных. Впрочем, украинцы от родства с нами уже открестились, назвав нас "монголофинноуграми", а для самых непонятливых сказав – "никогда мы не будем братьями". Это сказано НАВСЕГДА. После таких слов вообще-то УБИВАЮТ. Что мы и наблюдаем, ага. Но сказали это они. Русский, считающий после таких слов (и таких действий – например, после Одессы) украинцев братушечками – или дурачок, или иудушка».
И с этим ничего не поделаешь. Потому что стиль. А стиль – душа дела».
*
«...Я отношусь к украинцам ровно. Ну то есть ровно так же, как они ко мне и к моему народу. Хотя нет, добрее. Считаю людьми, например, а они ни меня, ни русских людьми не считают. Не радуюсь их смертям, их бедам – а они смертям русских и бедам русского народа дико рады.
Так что "разница очевидна", и она в мою пользу».
*
«Что такое украинец? Это бывший русский, которого (или предков которого) голодом и побоями заставили записаться в "украинцы". Кого он ненавидит? Тех, кого предал. Причём ненавидит самой лютой ненавистью – ненавистью копии к оригиналу. Пока есть русские, украинцу ПОКОЯ НЕ БУДЕТ».
*
«Украинский язык является ХУЛИГАНСТВОМ, это ФЕНЯ, по которой они БОТАЮТ. Это язык плёвый, блявый, суклатыжий. Он хорош именно тем, что на нём не разговаривают, а блюют ртом и самоутверждаются. Гадина в вышиванке растопырилась и гугрычет: "Гыр гыр гыр блядувати ушпляблювати мене тут панувати а вам изпыздыхати"».
*
«...Мы прекрасно знаем, кто мы такие. Мы русские.
Кто вы, мы тоже знаем. Вы – потомки предателей, которые выписались из русских, чтобы не попасть в Талергоф и Терезин (или в них выжить). Вас родил австрийский генштаб, а вырастил Ленин и Сталин, которые вас кормили-поили за то, что вы изображали из себя нерусских. Вы жировали на наших костях всю дорогу, и сейчас дожировываете. Вот это и есть ваша история».
*
«...Украинцы готовились к войне с Россией и хотели этой войны всю свою историю. Это их суть, они созданы для этого. Кроме ненависти к русским, у украинца за душой ничего нет. И быть не может, к сожалению.
К сожалению, мы соседи – и будем такими же соседями, как Индия и Пакистан (или хуже). Это абсолютно неизбежно, и сделать тут ничего нельзя уже с того момента, как первый украинец назвал себя украинцем, а не русским и не русином.
Если Вы этого не понимаете – значит, мало читали украинские источники.
Что касается родственников. Именно отношения между родственниками бывают исполнены такой ненависти, какую редко встретишь среди людей, кровью не связанных. Впрочем, украинцы от родства с нами уже открестились, назвав нас "монголофинноуграми", а для самых непонятливых сказав – "никогда мы не будем братьями". Это сказано НАВСЕГДА. После таких слов вообще-то УБИВАЮТ. Что мы и наблюдаем, ага. Но сказали это они. Русский, считающий после таких слов (и таких действий – например, после Одессы) украинцев братушечками – или дурачок, или иудушка».
«Многим народам доводилось начинать жить заново – после оккупации, колониального господства, войн и бедствий, долгого угнетения и т.п.
Русские это, кстати, тоже проходили – мы же пережили монгольское иго, и нашли в себе силы очиститься от грязи и мерзости рабства, начали жить заново. И у нас это получилось. Почему мы считаем себя неспособными на это сейчас?
И второе. Всегда, во всех случаях национальное возрождение начиналось с обращения к великому и свободному прошлому. Нам ещё повезло – оно у нас "не за горой", нам не нужно выдумывать себе ничего, достаточно просто вернуться и взять СВОЁ.
При этом, разумеется, "просто выкинуть и забыть советское" не получится, да этого и нельзя делать. Надо ВЕЧНО ПОМНИТЬ, что с нами сотворили твари дьявола, но считать их следует именно что тварями дьявола, убийцами святых, растлителями нашей души, воплощением абсолютного зла. И строить свою национальную жизнь на последовательном ОТВЕРЖЕНИИ всего советского, советчины, большевизии, интернационалочки, всего этого в целом и по каждой частности отдельно.
Это не значит, что нужно превращать свою жизнь в панихиду по советским жертвам и скрежетать зубами – но это значит, что именно этот камень должен быть положен во главу угла. "С нами БОЛЬШЕ НИКОГДА не сделают ЭТОГО снова" – вот наша национальная идея на ближайшие века».
*
«В тюрьме есть хорошая больничка и годная вошебойка. И всё равно это тюрьма. СССР был страной, созданной для пресечения биологической и социальной активности русских. Никакой "нашей страной" эта тюрьма не была – даже русское имя там было под запретом. Кстати, оплёвывание и опоганивание русского прошлого в этой стране было не просто принято, а составляло основу идеологии. Не было таких мерзостей, которые большевики не сказали бы о Российской Империи и о русском "великодержавном шовинизме". А уж что с русскими ДЕЛАЛИ – это де Саду не снилось. Вы хоть Ленина для начала почитайте "по нацвопросу". Или ознакомьтесь с документами о вырезании русской элиты, истребления целых слоёв русского общества, разгуливании нацменов. И укорять неуважением к ТАКОМУ прошлому – это всё равно что говорить женщине, которую всю молодость истязала мамаша и насиловал отчим, что она не уважает родителей».
*
«Cоветские были значительно ниже рабов. Раб хотя бы знает, что он не свободен, он видит свободных людей и их жизнь, он может мечтать о свободе или даже предпринимать какие-то шаги к её обретению. Советскому внушили... нет, даже не то, что он свободен (советский свободным себя не ощущает никогда, ссыкота перед начальством у него в печёнках), советскому внушили, что СВОБОДЫ ВООБЩЕ НЕ БЫВАЕТ. Как квадратного шара или горячего льда. А свободные люди (всякие там американцы, французы, даже остатки русских, не полностью сломавшиеся) – это или сумасшедшие, либо "враги"».
Русские это, кстати, тоже проходили – мы же пережили монгольское иго, и нашли в себе силы очиститься от грязи и мерзости рабства, начали жить заново. И у нас это получилось. Почему мы считаем себя неспособными на это сейчас?
И второе. Всегда, во всех случаях национальное возрождение начиналось с обращения к великому и свободному прошлому. Нам ещё повезло – оно у нас "не за горой", нам не нужно выдумывать себе ничего, достаточно просто вернуться и взять СВОЁ.
При этом, разумеется, "просто выкинуть и забыть советское" не получится, да этого и нельзя делать. Надо ВЕЧНО ПОМНИТЬ, что с нами сотворили твари дьявола, но считать их следует именно что тварями дьявола, убийцами святых, растлителями нашей души, воплощением абсолютного зла. И строить свою национальную жизнь на последовательном ОТВЕРЖЕНИИ всего советского, советчины, большевизии, интернационалочки, всего этого в целом и по каждой частности отдельно.
Это не значит, что нужно превращать свою жизнь в панихиду по советским жертвам и скрежетать зубами – но это значит, что именно этот камень должен быть положен во главу угла. "С нами БОЛЬШЕ НИКОГДА не сделают ЭТОГО снова" – вот наша национальная идея на ближайшие века».
*
«В тюрьме есть хорошая больничка и годная вошебойка. И всё равно это тюрьма. СССР был страной, созданной для пресечения биологической и социальной активности русских. Никакой "нашей страной" эта тюрьма не была – даже русское имя там было под запретом. Кстати, оплёвывание и опоганивание русского прошлого в этой стране было не просто принято, а составляло основу идеологии. Не было таких мерзостей, которые большевики не сказали бы о Российской Империи и о русском "великодержавном шовинизме". А уж что с русскими ДЕЛАЛИ – это де Саду не снилось. Вы хоть Ленина для начала почитайте "по нацвопросу". Или ознакомьтесь с документами о вырезании русской элиты, истребления целых слоёв русского общества, разгуливании нацменов. И укорять неуважением к ТАКОМУ прошлому – это всё равно что говорить женщине, которую всю молодость истязала мамаша и насиловал отчим, что она не уважает родителей».
*
«Cоветские были значительно ниже рабов. Раб хотя бы знает, что он не свободен, он видит свободных людей и их жизнь, он может мечтать о свободе или даже предпринимать какие-то шаги к её обретению. Советскому внушили... нет, даже не то, что он свободен (советский свободным себя не ощущает никогда, ссыкота перед начальством у него в печёнках), советскому внушили, что СВОБОДЫ ВООБЩЕ НЕ БЫВАЕТ. Как квадратного шара или горячего льда. А свободные люди (всякие там американцы, французы, даже остатки русских, не полностью сломавшиеся) – это или сумасшедшие, либо "враги"».