из тени
подсвечника
просится
насквозь
вылететь птичка
ударившись об потолок

упав в непонятное
сонная кружится
грёзы у паперти
льются сквозь пальцы
первые в памяти

грёзы
в новом гнезде

Мой внутренний волк
                                          смолк.
Теперь он щенок.
                      Подворотен сын.
Он мог бы бороться?
                                            Мог...
Но стая ушла -
                                     он один...

Он лапами топчет пыль.
                                          Один...
Хвостом заметает след,
                                          Один...
Пытаясь расправить крыль-
Я...
Знаю ты скажешь -
                              у псовых нет
Их.
     И им не достать
                                            высь.
Один...
                И сбита его
                                           спесь.
Пусть
                снова -
                                 полет
                                             вниз.
                                    
Полет -
               значит крыль -
Я...
Есть!

"Комнаты"

- Послушай, ведь мама нас любит, наверное…
Иначе откуда в ней столько энергии?
Она же, наверно, желает нам лучшего,
Мы, кажется, этого и не заслуживаем.

Могли бы просить бесконечно прощения
За мелкую ложь, что лишила доверия,
За ночи без сна, и за многое прочее,
Для каждого сына ужасно порочное.

- Увы, мальчик мой, кое в чём ты ошибся.
Энергия мамина не для паршивцев,
А для всей семьи и самой нашей мамы.
Живёт в другой комнате. Как? Мы не знаем.

Живёт в другой комнате брат и подруга,
Учитель, Отец и приятель упругий,
И даже когда у тебя будет дочь,
Она в чужой комнате спать не захочет.

Любому из нас нужен хоть кубометр
Пространства, где он больше всяких планет,
Где знает, что может свернуть океаны,
Где он точно будет ни поздно, ни рано,

Где две бесконечности - мысли и космоса -
Руками сожмутся в одной мелкой комнате.
И как бы Удача к нам не поворачивалась,
Мы будем в той комнате, мира задач не боясь.

Но в комнате, нами построенной, дыры
Случайно оставили люди-проныры,
Пока в своих комнатах щели латали.
Теперь наша комната - сито из стали.

И все наши комнатки в доме планеты
Друг друга пинают, роняя портреты.
Вращаются, ёрзают, рушат попутчиков,
Пытаются маркировать, чтоб не мучаться,

Ошиблись опять! Балаган всё вальсирует,
Чёрт-знает-какой век всё в доме пульсирует.
Латаются, сложно других не задеть.
Придётся вершить для себя добродетель.

Оставив по центру пространство для нодьи,
Мне нужно с нуля себе выдумать родину.
Скребком достать душу из подлинной памяти
И в комнате выставить, чтобы держала всё.

И чтобы там было местечко моим.
И от моей комнаты вдруг пойдёт дым,
И там, вокруг нодьи, тепло будет Мне
И всем, кто вошёл через дырки в стене.

"Срыв"

Поток эмоций из незакрытой форточки гештальта,
имеет запах, слёз, слюней и мокрых одноразовых платков.
Сморкаешься до кровяных соплей, ведь наволочку жалко,
да и объяснять родным откуда взялась кровь ты как то не готов.
Потом в 01:30 ночи ты уходишь подышать и покачаться.
Фонари не то подмигивают, не то от старости устали.
Ты еле держишься, минута кажется сплошным чёртовым часом.
Хочешь тепла и обнимаешь столб, но нету чувств у стали.

Вот ближе к 3-ём пришёл домой, уже даже спокоен вроде как.
С утра, вместе с пижамой, снимется нутро невротика.

Обнимаю в конце каждой строчки,
Обнимаю, не ставлю я точки.
Расстояние ломает мне руки,
Расстояние — тяжелые муки.

Я теплом наполняю по букве
Все свои с тобой переписки.
В этом диком словесном безумстве
Обнимаю и смайлик в приписке.

Я надеюсь, все сложится просто,
И не будет нам вечно разлука.
Возвращаются птицы же в гнезда,
Вырываясь с порочного круга.

Я вернусь, как закончат раскаты,
И ракет беспрерывные залпы.
Обниму тебе не в переписке,
А уже по родной по прописке.

Ты меня, знаю, точно дождешься,
И закончатся долгие муки,
И по адресу снова вернешься,
Там, где дятла привычные стуки.

Я люблю и безумно скучаю,
Отмеряю часы и минуты.
Все вернется, я верю и знаю.
Обнимаю, пока в переписке.

***

Ночь,
Сиреневый бульвар,
Пустота мне дышит в спину,
Напоминая щекотку.
День паршивый,
Желание застрелиться сильнее чем обычно,
И я ушёл из дома.
Я пришёл в бар, выпил полбара,
Я плюнул в лицо фейсеру,
Он меня отпинал, как дрянную собаку,
За заведением, напоминающим рай(или ад,
Ещё не определился).
Я иду и кружусь, иду и кружусь,
А со мной кружится время с пространством,
Мне становится тошно, я опираюсь на стену,
И изрыгаю всё, что осталось в моем желудке
(И, скорее всего, в моей поганой душе).
Я иду в парк, вокруг люди, как монстры,
Отвратные, мерзкие пародии на былых себя.
Я беру около мусорки замызганный осколок стекла,
И протыкаю живот свой с размаху,
Я хотел хоть что-то почувствовать,
Я захотел почувствовать боль.
На меня таращатся монстры,
Вытащив хоть что-то святое, из своих серых пальто,
Как хорошо, что мне уже всё равно
Я, сипя, прокричал: "Я - поэт, запишите!",
И я забыл, что всем уже всё равно.
Я вышел из парка,
Головой ударившись об дерево,
Напоследок.
Мир крутится, как моноколесо,
Смотрю через зеркало в круглосуточный ростикс,
Иду дальше, волоча своё тело.
Осень,
Ночь,
Сиреневый бульвар пять,
Я упал в лужу,
И посыпались с неба снежинки,
Как Бога ороговевшие слёзы.
Я смотрю в небо,
Звёзды кружатся в смерти моей,
Я вспомнил,
Что только им
Не всё равно

С а й л е н т с а н к т


.   Я
    зарифмован
    разлукой

Как от России
до штатов

       в путь
       далекий
       с молитвой

к слезам
на щеках
Кронштадта

      там
      переулок
      желтый

прячет
большую
веру

      там
      убивают
      жены

мужей
ножом
револьвером

     там
     на уме
     Фиуме

раны
ревут
от колотого

        там
        медвежонок
        русский

с красным
коктейлем
молотого

        истин
       старых
      скрижали

 позарастали
                 
    мхом

     слипшийся
      словошар
         или
        так скажем
           ком


         в горле
         горе ты
         луковое
дитя
очумевшего
мора
            Это
            не Ленин-гриб
            Это
            трип
            мухомора

*жираф*
далеко-далеко
где-то бродит жираф
с фиолетовым языком.

словно сгустки галактик
инжир от смоковницы
сладкой один. поедает.

меряет мили длиной
нескончаемых ног.
кажется, он даже

может поддерживать
небо из цвета индиго,
скопления звёзд..

послушай,
он сотней
зверей окружен:

от воинственных львов
до стремительно
скачущих зебр.

однако с жирафом
молчит, понимая,
лишь только луна.

она с нежностью гладит
его прямо между
болящих рогов,

утомлённо баюкая,
не сомкнувшего глаза
жирафа.

------------------
02.12.2025

Ошибочно принял за Достоевского
Человека, просившего мелочь на поезд,
Потом долго стоял у часовни Успенского
И просил помочь дописать эту повесть.

Лунным шагом двигался от искусства
В сторону сталелитейного института
И пытался понять почему же буквы
Растворяются каждым осенним утром.

Поругался в трамвае с бородатым парнем,
Настороженно смотрящим из отражения.
Он всё спрашивал почему я не был в армии
И чем буду занят на ещё один день рождения

Выходя на недавно построенной остановке,
Растерялся в толпе нервно идущих клерков.
В бизнес-ланче давали компот вместо водки,
В зоопарке построили львам новую клетку.

Увидал на картине двадцатого вроде века
Пахаря, который крепко сжимал золотые зубы.
Я решил, что пора бы уже стать человеком
И пошёл к дому, напоследок сперев рисунок.

Питер в сети из троллейбусных линий
на откуп крошил каньоны проспектов
на рестораны и магазины
для нужд москвичей туристической секты.

Реки разрезали платье дороги
на узкие брюки с бордюрными швами,
ветры торопятся переворочать
кожурки от крыш апельсиново-ржавых.

Западным морем дразнит Европа
прибитую россыпь улиц-мигрантов -
Санкт-Петербург неуклюже коробит
в Венецию из отца-Петрограда.

Мы думаем, будем богаче,
Уедем из Томсков и Гатчин,
И будет доступна на сдачу
Не только резинка Love is.
Мы думаем, выйдем на бис,
И Новый Арбат покорится.
Эспрессо и штрудель с корицей,
И в принципе зшибись.
Мы думаем: будет, всё будет,
А ныне - лишь тухлые будни,
Клоповник вонюч и паскуден
Без соли да свиной хрящик.
Но выкупить по-настоящему,
Дано не козлу, не шуту
Наше "сегодня" звенящее,
Нашу счастливую нищету.