Семь лет отправлять рукописи в издательства, получать отказы и продолжать писать. Поговорили с Денисом Ганиманом — автором фэнтези «Легенды Эоса. Украденная душа» — о долгом пути к первой напечатаной книге, читательской профдеформации и почему иногда лучший литературный критик — это кошка.

Как студент программы «Бизнес-коммуникация приарктического пространства» решился поменять романтику белой пустыни на перо писателя?
На самом деле именно в тот момент, когда я участвовал в программе и спасался от лютой зимы в общежитии САФУ, я редактировал свою самую первую книгу. Это, кстати, была учёба по обмену с БФУ им. И. Канта. Так что в приарктической пустыне мне довелось погостить лишь пару недель, а потом я вернулся в Калининград. Что же до лингвистики? Её я уважаю и люблю всей душой, но писательство – больше, чем профессия. В нём я нахожу глубочайшую радость и смысл.

Может ли Денис Ганиман сказать: «Я писатель, и этим зарабатываю себе на жизнь»?
Сказать-то, конечно, может, но это не будет правдой на сто процентов. Денис Ганиман – писатель, да, но он пока своими книгами не зарабатывает. Ладно, если говорить серьёзно, мне кажется, всё дело в том, что я не воспринимаю писательство как бизнес. Для меня это творчество, искусство и попытка оставить созидательный след в мире, но точно не конвейер по производству литературного контента.

«Украденная душа» — это не первая ваша книга, но первая вышедшая в печать. Каким был этот путь?
До были сборники стихотворений, рассказы и фантастическая повесть, опубликованная на портале для независимых авторов. Путь был долог. Семь лет я стучался в издательства, но заметили меня только летом 2024 года. «Черным-бело» тогда запустило опен-колл, чтобы набрать новых авторов. Я отправил заявку, и так случилось, что прошёл отбор. Не могу передать словами, какое это было счастье!

Какой самый тяжёлый отказ вы получали?
Отказы я воспринимал нормально. Иногда они даже дарили надежду. Если, например, отвечал редактор, а не авторассылка, и давал небольшую обратную связь по оформлению письма или по рукописи. Куда страшнее была тишина. Некоторые издательства мне так и не ответили, но уточнять какие именно, я не хочу. Да и давно это было.

Писатель — придирчивый читатель?
Скорее вдумчивый и профдеформированный. Нам сложнее наслаждаться книгами без оглядки на стилистические решения коллег, ошибки и прочие вещи, которые тормозят восприятие и, надо сказать, отвлекают. Но это не приговор. Просто читать мы, разумеется, тоже умеем.

В детстве были предпосылки к тому, что станете писателем?
О да, я был тем ещё фантазёром! Любил сочинять всяческие небылицы, а затем рассказывать их так, чтобы мне поверили. Придумывал игры и вовлекал друзей. Мечтал стать волшебником, когда вырасту. Сочинял стихотворения со времён средней школы. Обожал уроки русского языка и литературы. Словом, предпосылок было более чем достаточно.

Кошка Рыся — ваш постоянный помощник в писательской работе. Стала ли она прототипом кого-то из ваших героев?
Да, волшебный лисёнок Фраса почти полностью списан с Рыси. Внимательный читатель заметит, что его повадки местами похожи на кошачьи. Но я пытался, чтобы это было не слишком уж очевидно. Всё-таки лис есть лис и должен вести себя соответствующе.

Приходится ли в себе сомневаться? Может быть, случался «синдром Гоголя», когда смотришь на написанное и думаешь: «Где в этой комнате камин? Рыся, неси дрова»?
Ахаха, да! Рыся пару раз рвала когтями мои заметки, но я не могу её винить, потому что заметки были не очень. И да, безусловно, я сомневаюсь. Это нормальное явление. Главное, не вязнуть в синдромах и продолжать свой путь вопреки всему.

Какой совет вы бы дали себе на старте?
Пиши как можно больше и не бойся ошибаться. Ремесло писателя ничем не отличается от любого другого: чтобы стать в чём-то классным, ты просто обязан побыть ужасным. Так что вперёд, дерзай и никого не слушай! Всё у тебя получится, вот увидишь!

Что бы вы хотели сказать своим читателям?
Спасибо, что вы у меня есть! #ганиманычи – вы вообще любовная любовь. Кто знает, тот знает. Обнимаю каждого. Крепко.

Беседовала Любовь Безбородова

«Книга, которую невозможно отложить». «Роман поколения». «Лучшее, что вы прочитаете в этом году». Все мы встречали подобные рекомендации на обложках — блёрбы. Они стали привычной частью книжного мира, и мы редко задумываемся, откуда вообще взялась эта традиция.

К концу XIX века издатели уже активно использовали отзывы известных людей. На обложках и рекламных листках появлялись цитаты писателей, критиков и общественных деятелей. Это был предок современного книжного маркетинга — если книгу рекомендует уважаемый автор, то стоит обратить на неё внимание.

Одним из самых известных примеров стало издание «Листьев травы» Уолта Уитмена. После выхода первой публикации автор получил письмо от знаменитого философа и эссеиста Ральфа Уолдо Эмерсона со словами «Приветствую вас в начале великой карьеры». Уже в следующем издании Уитмен вынес эту похвалу на корешок книги, напечатав её золотыми буквами.

Литературовед Лара Уоллс даже называет этот эпизод рождением современного книжного блёрба. По её мнению, Уитмен превратил частную похвалу Эмерсона в рекламную рекомендацию для своей книги, даже не спросив разрешения на это. А уже к началу XX века подобных слоганов стало так много, и звучали они настолько крикливо, что начали вызывать насмешки.

В 1907 году американский писатель и юморист Гелетт Бёрджесс изобразил вымышленную девушку Белинду Блёрб. На суперобложке новой книги «Are You a Bromide?» она расхваливала книгу в самых восторженных и нелепых выражениях — чистая пародия на рекламный стиль того времени. Вместе с персонажем родилось и новое слово — blurb. Шутка оказалась настолько удачной, что термин прижился и его пародийность была позабыта. С тех пор менялись обложки, форматы и каналы продвижения, но задача оставалась прежней: убедить человека открыть именно эту книгу.

К XXI веку написание блёрбов стало частью издательского процесса. Издатели рассылают рукописи потенциальным авторам рекомендаций, писатели хвалят книги коллег, а самые удачные цитаты перекочёвывают на обложки и в рекламные материалы. В англоязычном мире для этой практики появилось отдельное слово — blurbing.

Вместе с популярностью пришёл и скепсис: взаимные любезности внутри литературного сообщества стали восприниматься как навязчивые. Настолько, что в 2025 году издательство Simon & Schuster объявило об отказе от практики обязательного сбора блёрбов для новых книг. В издательстве объяснили это в том числе давлением на авторов, которых всё чаще просят рекомендовать произведения коллег и отнимают время от писательства.

Современные читатели стали осторожнее. Мы знаем, что блёрбы давно стали частью маркетинга, и всё же продолжаем их читать — возможно, потому что покупаем не только книгу, но и обещание будущего читательского опыта. Мы хотим верить: эта история удивит, утешит, напугает или изменит наш взгляд на мир. И блёрбы уже больше века продают именно это обещание.

Погружалась в мир восхищений Ольга Фаерович

Продолжаем следить за премиями в надежде разобраться в современной литературе
⠀
Сегодня — о премии, которая на фоне уже признанных мастодонтов, чьи фамилии мы зачастую видим в иных конкурсных списках, позволяет услышать юные крутые голоса. Это «Лицей» — литературная премия имени А. С. Пушкина. Она вручается ежегодно молодым авторам от 15 до 35 лет в двух номинациях — «Проза» и «Поэзия».
⠀
По традиции, в день рождения Пушкина — 6 июня — жюри называет победителей. В этом году ими стали:
⠀
Номинация «Поэзия»

1. Румяна Грумеза «В городе и за ним»
2. Егор Спесивцев «Ваша любимая жевательная резинка вышла из моды и больше не продается»
3. Алиса Каширина «Нечужое»
⠀
Номинация «Проза»
⠀
1. Ирина Родионова «Дети, рожденные грибницей»
2. Елена Антипова «Пыжма»
3. Антон Ермолин «Поэма будущих пролетарских снов» и Кирилл Минин «Доброволец. Письма не о любви»

⠀
Партнер премии — издательский сервис Rideró. В 2021 команда сервиса запустила специальную номинацию в рамках «Лицея» — «Выбор книжных блогеров». Rideró формирует блогерское жюри, альтернативное основному, и курирует его работу в определении своих фаворитов из короткого списка премии.
⠀
В редакции «Точки чтения» трудятся несколько членов блогерского жюри «Лицея»-2026. Ольга Юнина, автор нашего медиа и канала «Оля о книгах», согласилась рассказать о том, как выглядит изнутри книжное судейство.
⠀
Оля, как устроен процесс работы жюри? Обмениваетесь ли вы мнениями по ходу чтения текстов или работаете в одиночестве, чтобы ни на кого не влиять?
⠀
У нас есть общий чат. Мы очень активно там общались, и было ощущение, что есть некое единодушие по поводу многих работ. У всех очень разные мнения, но явные фавориты у нас были похожи, и, скажем так, антирейтинг тоже очень похожий получился.
⠀
Как вы успевали прочесть все тексты, учитывая другую работу и в целом жизнь вокруг?
⠀
Я очень переживала, что не успею, потому что нужно было прочесть 10 текстов, но оказалось всё довольно легко. Благодаря своей ответственности по отношению к работе жюри, я снова умею читать с телефона в электронке. И  еще важный момент — у «Лицея» есть ограничение по знакам, все работы небольшие по объему.
⠀
О чем пишут молодые авторы, были ли в текстах какие-то повторяющиеся темы?
⠀
Хтонь, война, рефлексия. Молодые авторы осмысляют нашу сложную жизнь последних лет, ковид и СВО, помещают действие в деревенский сеттинг с чем-то жутким, были тексты с большой долей самокопания.
⠀
Чем отличается подход основного жюри и блогерского? Это некий альтернативный выбор или всё же общий курс?
⠀
Я не знаю подходов основного жюри, мы не знали результатов их работы, то есть мы могли выбрать кого угодно. Можем совпасть, но узнаем это только в момент вручения.
⠀
Были ли у тебя какие-либо ожидания от текстов на старте? Случилось ли некое большое удивление или, может быть, большое разочарование?
⠀
Я видела в лонге знакомые имена, и у меня были ожидания текстов многих классных авторов, которые меня не разочаруют. Но никто из них не прошел в шорт, поэтому я подходила к работе абсолютно как к коту в мешке. И да, у меня случилось большое удивление, я открыла для себя нескольких авторов. Плюс я увидела, что некоторые тексты, на которые, не читая, смотрят довольно стереотипно, на самом деле содержат совершенно другие вещи.
⠀
Разочарование тоже было, в моем случае — особенно одной работой, потому что я не понимаю, как в шорт не смогли попасть ни Подковенко, ни Жаворонков, ни Бабина или Чухлебова, а эта работа вошла.
⠀
Так, может, прав стереотип «Да всё там куплено, на этих премиях»?
⠀
Думаю, что всё куплено вряд ли и дело просто в разных вкусах, а не в каких-то заговорах. Есть одна книга, про которую можно было бы что-то такое подумать, но она абсолютно прекрасная, одна из лучших, и уж явно здесь не было каких-то историй со всякими съехавшими табличками в Экселе.
⠀
Что стало самым сложным для тебя в этой работе? Хотела бы повторить такой опыт?
⠀
Самое сложное — написать о тех текстах, которые я вне работы скорее бросила бы. Но я очень вдохновилась этим процессом и хочу продолжать. А еще мы с жюри по ходу общения смогли поржать и наделали мемов)
⠀
Победителями «Лицея» в номинации «Выбор книжных блогеров» в 2026 стали:

Румяна Грумеза — поэзия
Полина Крайнова — проза

А мем от блогерского жюри ждет вас в комментариях.
⠀
Беседовала с Ольгой и переживала за лицеистов Елена Кузнецова

Что люди на самом деле ищут в книжных подкастах?

Однажды слушательница поставила подкасту единицу и написала, что больше никогда не будет его слушать. Причина была не в плохом звуке, не в рекламе и не в монтаже: ей просто не понравилось мнение ведущих о Гарри Поттере.
Для создательниц подкаста «Книжный клатч» Натальи и Марии такие истории не редкость.
А началось всё спонтанно.

«Мы — не просто соведущие, но ещё и близкие подруги. Болтали по телефону, обсуждали какую-то книгу, и вдруг Маша сказала: "Мы так часто говорим о книгах, может, подкаст сделаем?" Это была просто идея. Но Наташа — человек деятельный, и уже на следующий день у нас был режиссёр, готовый предоставить домашнюю студию, и список книг для обсуждения».

Первое время выпуски вообще не публиковались. Их записывали «в стол»: пришли, поговорили о книгах, выпили кофе и разошлись. Только спустя полгода подкаст выложили в открытый доступ.
С тех пор многое изменилось. Вокруг проекта появился английский книжно-языковой клуб, сами выпуски стали более структурированными, а ведущие нашли свой уникальный подход: почти все книги они читают на английском языке, даже если речь идёт о переводной литературе.
Но главным открытием за эти годы стал не формат подкаста, а его аудитория.

Книга уже прочитана. Почему разговор только начинается?
Кажется, что книжные подкасты существуют прежде всего для поиска и обсуждения свежих изданий. Но самые популярные выпуски «Книжного клатча» посвящены вовсе не новинкам.

«Мы поняли, что люди любят слушать про то, что уже читали. Поэтому популярны обычно выпуски про классику и бестселлеры».

Новые книги часто собирают меньше внимания: у слушателя ещё нет собственного отношения к тексту. Зато если книга уже прочитана, возникает желание сравнить впечатления. Что увидели другие? Совпадают ли оценки? Не пропустил ли я чего-то важного?
Книжный подкаст нужен не только для того, чтобы найти следующую книгу — он даёт возможность обсудить уже прочитанную.

Почему людям важен не разбор, а разговор?

Литературных обзоров, рецензий и экспертных разборов сегодня достаточно. Но подкаст предлагает другую форму общения — не лекцию, а беседу.

«Мы спорим, говорим о себе, высказываем личное мнение, шутим. Это нашим слушателям и нравится».

Почему критика вызывает столько эмоций?
Если людям важно сравнить своё мнение с чужим, неудивительно, что сильнее всего они реагируют именно на несогласие.

«Не нравится нам Тургенев — мы так и говорим. Не нравится Элена Ферранте — не скрываем».

По мнению авторов подкаста, дело может быть в том, как многие из нас привыкли говорить о литературе. В школе существовали книги, которые следовало любить, и интерпретации, которые считались правильными. Поэтому открытое несогласие с общепринятым мнением до сих пор воспринимается почти как вызов.

«Если твоё мнение не совпадало с мнением учителя или большинства, часто было проще согласиться, чем спорить».

Неудивительно, что выпуск о Гарри Поттере вызвал настолько эмоциональную реакцию. Для многих читателей любимые книги оказываются частью личной истории, а потому спор о них воспринимается почти так же остро, как спор о собственных убеждениях.

Согласие — не главное
При этом сами ведущие не считают своей задачей кого-то переубеждать.
Наоборот, самые удачные обсуждения, по их словам, возникают там, где люди остаются при своих взглядах. Они вспоминают дискуссию вокруг выпуска об Элене Ферранте. Мнения участников разговора заметно расходились, но в итоге спор не превратился в конфликт.

«Мы все сошлись на том, что в книге есть сильные стороны. А если кому-то она нравится больше, чем нам — это тоже прекрасно»

И если разговор о Гарри Поттере способен вызвать столько эмоций спустя десятки лет после выхода книги, значит, дело уже не в самом романе.
Хорошие книги заканчиваются. А разговор о них — нет.

Беседовала Ольга Фаерович

Первым был альбатрос, но в историю вошёл пингвин. История покетбуков

В 1932 году немецкое издательство Albatross Books придумало формат, который сегодня кажется совершенно привычным: качественные книги в мягкой обложке, единый дизайн и доступная цена. Но настоящую революцию совершили не они:
через три года британский издатель Аллен Лейн запустил Penguin Books.

По легенде, после визита к писательнице Агате Кристи он оказался на железнодорожной станции и обнаружил, что из чтения в дорогу ему предлагают лишь журналы и дешёвые романы сомнительного качества. Лейн решил, что хорошие книги должны продаваться так же легко, как и газеты.

Идея была простой: выпускать качественную литературу в мягкой обложке, небольшого формата и по доступной цене. Несмотря на то, что подобный подход уже был реализован, издательский дом, где работал Лейн, отказался от этой идеи.

Тогда Лейн со своими братьями запустил известный всем сегодня издательский дом Penguin Books и на свои деньги выпустил первые десять книг. Агата Кристи, Эрнест Хемингуэй и Андре Моруа должны были показать читателям, что Penguin выпускает качественную литературу, а не дешёвку.
Лейн продавал не просто новый формат, а новую идею: хорошая книга может быть доступной.

Первые книги Penguin стоили шесть пенсов — примерно как пачка сигарет. Для книжного рынка это было радикальное решение: книги переставали быть покупкой для особого случая и становились частью повседневной жизни.

Издательство быстро нашло свой узнаваемый стиль. Название придумала секретарь Джоан Коулз, а первого пингвина для логотипа молодой сотрудник Эдвард Янг рисовал в лондонском зоопарке с натуры.

Но главное достижение Penguin не только в популяризации формата: издательство постепенно меняло представление о том, кому предназначена литература и что можно вообще издавать.

Самым громким эпизодом стала публикация скандального романа Дэвида Герберта Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». В 1960 году Penguin выпустил книгу, которая долгие годы считалась слишком откровенной для британских читателей. Издательство оказалось на скамье подсудимых: британский закон о непристойных публикациях не терпел фривольностей.
Но если хорошие книги должны быть доступны всем, то кто имеет право решать, какие именно книги людям можно читать?

Суд Penguin выиграл.

Процесс стал важной вехой в истории британской культуры, а продажи романа исчислялись миллионами экземпляров. Дело «Любовника леди Чаттерлей» стало логичным продолжением той идеи, с которой Penguin начинался. Издательство пыталось сделать литературу доступнее — разную литературу. Даже ту, что говорит о сложных для общества сферах.

И пусть первым новый формат придумал Albatross Books — именно Penguin убедил миллионы читателей, что хорошая литература может быть дешёвой, компактной и доступной каждому.

Изучала покетбуки Ольга Фаерович

Алена Мирьянич — инженер-кораблестроитель, автор детских книг «Вечера в зоопарке» и «Гном Снегин и Новый год в пещере». Сейчас она живёт в Словении и недавно написала детектив «Тайна королевской печати», действие которого происходит на озере Блед. «Точка чтения» поговорила с писательницей о пути в литературу, жизни вдали от читателей и о том, зачем детям нужны современные книги.

Как становятся детскими писателями? Почему ты выбрала писать именно для детей?

Я стала детской писательницей случайно. Так всегда выходит все самое прекрасное, не правда ли? По профессии я инженер-кораблестроитель и много лет живу в Словении. В какой-то момент поняла, что стала хуже разговаривать по-русски и завела текстовый блог в одной из соцсетей. Писать оказалось увлекательно. Тексты становились длиннее и однажды выплеснулись из блога в детские сказки и повести.

С какими трудностями тебе приходится сталкиваться как русскоязычному автору, живущему в Словении?

Я лишена очень важной части писательской жизни: общения с читателями. Я не могу прийти на встречу в библиотеку или в школу, почитать свои истории детям, увидеть их живую реакцию. Не могу познакомиться лично со своими издателями на книжных ярмарках. Для общения нужно активно вести соцсети, но делать это становится все сложнее.  

Есть ли у тебя писательская мечта, к которой ты стремишься?

Какой прекрасный вопрос. Написать все, что я придумала и ношу в голове? Сразу скажу, что это невыполнимая мечта. То и дело возникают новые идеи и замыслы. Знаю! Самая заветная моя писательская мечта — чтобы у моих книг были читатели, чтобы они нравились детям. Чтобы где-то незнакомый мне ребенок просил маму или сам читал историю, которую я придумала.

Зачем детям читать книги современных авторов, если так много классики?

Отвечаю как читатель здесь. Мне кажется, что читать надо все: классику и современных авторов, хорошие книги и не очень. Современные авторы пишут из реалий сегодняшнего дня, наблюдают за своими же читателями, возможно, говорят с детьми на более понятном языке. 

На что ты ориентируешься при выборе книг для своих детей?

Лауре 6 лет, Эмилю 4 года. Для меня важно, чтобы дети выбирали книги сами. Будь то магазин или библиотека. Дочь выбирает загадки или книги с красивыми иллюстрациями. Сын ищет истории про любимых животных: лошадей, осликов, собак. 

Слушать по-русски у них пока не очень получается. Хотя оба обожают сказку «Лисичка со скалочкой». Лаура иногда просит стихи.

Забавно, что мои книги дети слушать не хотят, но любят играть с ними как с игрушками.

Не все писатели мечтали писать книги с детства. Иногда история начинается с обычного блога, который однажды оказывается началом чего-то большего: например с книги, которую уже читают в разных городах и странах.

О писателях и читателях беседовала Маша Кондрацкая

«А книга лучше», «В тексте всё по-другому было!» Сколько раз мы такое слышали, да и сами говорили после экранизации очередного романа. Хотя экранизация — кропотливая работа по переводу с языка словесного на кинематографический.

Почему экранизация — это перевод, а не перенос.
Потому что мир книги и мир коммерческого фильма или сериала живут по разным законам. Когда вы берёте книгу в руки, вы уже выдаёте ей кредит доверия: готовы потратить время и силы. А современное кино, если речь не об арт-хаусе, требует чёткой истории, структуры и мотивации героев. Оно должно захватывать с первых минут и держать до конца.
Поэтому важно не перенести на экран все, что было в книге, а понять её структуру, историю, персонажей. Где-то эту историю придется продолжить, где-то оборвать, кого-то ввести, кого-то убрать. Именно поэтому автору книги лучше не писать сценарий по собственному произведению: ему жалко расставаться с героями и идеями. А сценарист, экранизирующий книгу, может быть безжалостным.

Что почти невозможно «перевести» в кино.
Внутренние диалоги, монологи и длинные реплики. Исключение — Штирлиц. В книге мы легко прощаем герою рассуждения на полстраницы, но если перенести этот текст в сценарий, актёр никогда не замолчит. А десять минут монолога — это, честно говоря, невыносимо.
А еще полутона. Если в книге кран эмоций или поступков можно выкрутить наполовину и объяснить это мыслями героев, то в кино часто приходится выкручивать на полную. Иногда это конкретно топит героя.
Например, у Сомерсета Моэма в романе «Театр» главная героиня, театральная звезда, в конце утирает нос молодой дебютантке, просто поигрывая во время её реплик ярким платком. А в экранизации Иштвана Сабо героиня чуть ли не ставит дебютантке на сцене подножки. Что, конечно, выглядит совсем не так изящно и вообще заставляет нас разлюбить под занавес главную героиню.

Чем кино заменяет эти элементы.
Действием. В книге герой зайдёт в комнату, где когда-то был счастлив, и вспомнит умершую жену, её любимое вишневое платье, которое пылится в шкафу уже пятый год. А в фильме он кинется на это платье, начнёт рвать его на части и рыдать. Иногда получается неудачно и не так бережно, как в книге.

Почему дословная точность не всегда означает верность книге.
Потому что можно утонуть во второстепенных персонажах, линиях и деталях: в книге они очаровательны и создают настроение, а в кино уводят в сторону от основной истории, оставляя после просмотра лишь глухое недоумение. Так что формула «больше — лучше» при переносе книги на экран точно не работает.

Что сценарист считает «сохранением духа».
Здорово, если удастся сохранить — а для начала определить! — главного героя, его путь, его мотивацию и бережно перенести на экран. Или вывести в фильме главную идею книги. Вообще в книге может быть много идей, а в фильме, если прозвучит одна, — уже неплохо.

Может ли фильм выразить что-то сильнее исходного текста.
Абсолютно. Прекрасный пример — фильм «Девушка с жемчужной серёжкой» 2003 года, снятый по роману Трейси Шевалье. Изначально это книга про создание картины, и есть ощущение, что книга хотела бы стать книгой-картиной, но не вышло. А вот фильм-картина получился.
Это может быть связано с тем, что для сохранения образа героя нам порой лучше не знать его мысли и мотивации. В фильме героиня задумчива, молчалива и загадочна. В книге она приземленно рассуждает о том, выгодно ли выйти замуж за мясника, — и её магия пропадает.

Бывают ли книги, которые теряют свою суть при экранизации.
Конечно. Существуют две экранизации «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева, но вряд ли вы слышали хотя бы об одной. Потому что всё очарование этой поэмы — это язык, образы, авторский стиль. Для экранизации придется придумывать полноценный сюжет — и совершенно не факт, что это поможет передать настроение, созданное Ерофеевым.

Возможно, поэтому споры о том, «лучше книга или фильм», редко имеют смысл. Хорошая экранизация не обязана быть точной копией текста. Она решает другую задачу: заново рассказать ту же историю на другом языке.

Сравнивала кино и книги сценаристка Мария Микулина

Мы живём в мире бесконечного потока информации: новости сменяют друг друга, уведомления отвлекают, скроллинг не даёт углубиться. Хаос стал привычкой.
И вдруг оказывается, что тексты, написанные больше двух тысяч лет назад, звучат так, будто их автор только что вышел из соседней комнаты. Они говорят о том же, что волнует нас сегодня: о страхе, гневе, поиске опоры, долге, любви, справедливости и неизбежности.
Почему античная литература остаётся нужной в эпоху, когда у нас есть всё, кроме времени? И что она может дать человеку, живущему в режиме постоянного шума?

Целостность против фрагментарности
Античная литература превращает внутренний хаос в космос — упорядоченную картину мира. Эти тексты строятся вокруг базовых ценностей: долг и судьба, общество и семья, мужество и справедливость, любовь и ненависть.
Картина мира древних греков не раздроблена: человек, город, боги и судьба связаны между собой. Поступок не существует отдельно от последствий. Хюбрис — гордыня, гнев, самоуверенность — влечёт за собой немезис, возмездие. Эта стройная логика не отменяет трагедии, но помогает увидеть в ней порядок.

Преодоление экзистенциального страха
Трагедии Эсхила и Софокла — это школа жизни в условиях, которые человек не выбирает. Эдип узнаёт правду о себе и оказывается заложником собственных решений. Антигона идёт на смерть, потому что не может поступиться совестью.
Понятие рока в античности — центральное. Участь героев предопределена, но именно в этом предопределении они сохраняют человеческое достоинство. Если рок нельзя отменить, можно изменить своё отношение к нему. Позже эту мысль разовьют стоики: они будут учить разделять то, что в нашей власти, и то, что от нас не зависит.
Сегодня, в мире постоянной нестабильности, эта мысль снова звучит удивительно современно. Античная литература показывает, как можно пережить страдание и не потерять себя.

Очищение через катарсис
В эпосах Гомера поступки героев и богов доведены до предела. Гнев Ахилла, хитрость Одиссея, тоска по дому, предательство, дружба, ревность — всё показано так, что становится ясно: человек остаётся человеком независимо от эпохи.
Сильвен Тессон, французский писатель и путешественник, в своей книге «Лето с Гомером» пишет:
«Поэмы Гомера нетленны, потому что человек, даже сменив свой облик, остается все тем же, неважно, скачет ли он на коне по Троянской равнине или ждет рейсового автобуса».
Одиссей для него — «это ты, читатель».
Аристотель называл такое переживание катарсисом — очищением через сострадание и страх. Мы смотрим на героев со стороны, но узнаём в них себя. Их страсти, доведённые до предела, позволяют нам прожить собственные эмоции на безопасной дистанции текста.

Развитие критического мышления
Античная философия и литература учат видеть связи там, где мы привыкли всё разделять. Платон и Аристотель пытались систематизировать знания, рассуждали о логике, этике, политике, природе и устройстве мира. Читая их, мы учимся отделять знание от мнения и выстраивать аргументацию.
Но и художественные тексты работают похожим образом. История героя всегда вписана в более широкий порядок: судьбу семьи, города, богов, мира. Античная литература приучает мыслить не фрагментами, а связями.

Культурный код
Без античных мифов, образов и жанровых канонов сложно понять классическую живопись, музыку, архитектуру и современную литературу. Даже психология несёт отголоски античности — достаточно вспомнить Эдипов комплекс или нарциссизм.
Но это не только культурный багаж. Античные тексты напоминают: мы не первые, кто сталкивается со страхом, потерей, выбором, гордостью, любовью и бессилием перед обстоятельствами.
Они учат принимать неизбежное, проживать эмоции, мыслить яснее и видеть культуру как единое целое. Хаос, в котором мы живём, не нов. И у нас всё ещё есть способ превратить его в космос.

Исследовала античную литературу и себя в ней Наталья Чиж

Иллюстрация: Элис и Мартин Провенсен

Вы когда-нибудь ловили себя на том, что неловко признаться: вы не читали «обязательную» книгу, любите жанр, который принято считать несерьёзным, или не поняли признанный шедевр?

В книжных разговорах такое чувство возникает не случайно: часто в таких спорах обсуждают уже не просто книгу, а тех, кто её читает.

Недопонимание начинается там, где человек говорит не о своём отношении к тексту, а оценивает другого читателя: его вкус, начитанность и даже право говорить о книгах.

Наверняка каждый сталкивался в жизни или в соцсетях с фразами «критиков», которые предшествуют такому спору:

«Как вы вообще это читаете?» — здесь обсуждают не качество текста, а сам выбор человека, будто интерес к книге требует оправдания.

«Серьёзные читатели такое не читают» — в такой фразе появляется негласная иерархия: кто-то назначает себя представителем «настоящих» читателей, а чужой выбор объявляет недостаточно достойным.

«С вашими вкусами всё ясно» — здесь спор окончательно переходит с произведения на личность.

«Что вы за книжный блогер, если не читали…» — это уже не разговор о конкретной книге, а экзамен на право быть частью книжного сообщества.
Например, автору канала «Книга с подругой» написали вопрос в связи с тем, что она не знакома с произведениями Лидии Чуковской:

«Скажите, а как Вам пришло в голову, что Вы можете быть автором/модератором... книжного подкаста в принципе?.. Всегда была интересна психология таких людей...»
Человека как будто проверяют: имеет ли он право говорить о литературе публично.

Почему это вообще происходит?

Чтение давно стало частью нашего самоопределения. Поэтому человек может раздражаться, увидев восторженный отзыв на роман, который сам считал посредственным. Его эмоции связаны не только с книгой, но и с мыслью о том, что его представление о «хорошем чтении» пытаются поколебать.

Существует теория социальной идентичности: люди формируют представление о себе через принадлежность к группам. Чтение тоже может быть таким маркером. Если в какой-то среде «правильным» считается один тип книг, то чужой интерес к чему-то другому может восприниматься почти как угроза привычному порядку. Связано ли это с тем, что фундаментальные, литературные каноны сегодня всё сильнее размываются и литературное разнообразие превращается в источник тревоги? Не исключено.

Но представления о ценности книг редко бывают вечными и незыблимыми. Например, «Властелин колец» когда-то называли «инфантильным мусором» и «банальным», а сегодня роман считается одним из важнейших культурных текстов ХХ века.

Критиковать книги совершенно нормально — именно из несогласия часто рождаются самые интересные литературные дискуссии, что позволяет увидеть текст под разными углами. Но критика, переходящая на читателя, ставит жирную точку в разговоре о литературе.

А вам бывало неловко признаться, что вы не читали «важную» книгу или, наоборот, любите то, что принято считать несерьёзным? И существуют ли «правильные» и «неправильные» книги?


Книжную истину в спорах искала Любовь Безбородова