Жизнь в целом можно описать
Пятью стихами Губермана:
Обидно крайне умирать,
Пожив так неприлично мало,
Кто будет, если меня нет,
ломиться в двери?
Ходить куда-то не туда
совсем не с теми?

Попутный ветер обругав за холод в спины,
Мы все себя до пор сих не простили
За жгучее желание в костях
Быть теми, кем никак не можем стать.

Пощупать счастье мне никак не удается,
Из пальцев ускользает суть момента;
Я словно для кротов дневное солнце
И проститутка в мире импотентов

И мне зарядит оплеуху судьба в надежде подсказать
как делать надо,
как не надо
и как вообще сука нельзя,
но я опять
полезу в воду не зная броду
и вода
всего плюс два,
она чернеет
и нет там дна.

А я опять на газ на красный,
опять свернула под кирпич,
там тело всмятку лихорадит, кошмар
и сонный паралич,
там щеки щиплет на морозе от рассекающих их слез,
хоть в целом похеру на щеки, на слезы, боль и на мороз —
за ситуацию досадно —
клялась что «не», но снова я
раздетой, вспоротой и пьяной курю у двери декабря.

Вселенная пошлет не знаки, а на три буквы — поделом.
Ступаю шаг — разрыв мениска и пятиместный перелом,
меня, как псину, мокрой мордой в последствий кучу ткнет судьба,
но я опять ныряю в омут где нету дна и минус два.

Взгляд уперев в вензеля шерстяные на красном ковре, тыча пальцем внутри,
малыш захолустной панельки России боится заснуть один.

Вот узор поплывет и слезинки впитает край от выцвевшего белья,
пока он засыпает, его обнимает колючий озноб февраля.

Утро холодом выдернет нас из постели, и опять Aquafresh, Nescafe и LD —
неизменные всадники новой недели,
новой только по цифрам на календаре.

Мне так холодно, Господи, больно и тошно, и усталость кусает мне мышцы и грудь, а внутри меня та одинокая крошка, что не может никак уснуть. Ниспошли мне смирения малую толику, на душе ведь не счесть рубцов, потерявшая смысл многолетняя хроника лишь морщинит мое лицо, я баюкаю сердце в ладонях истрепанных под скулящие «баю-бай», что-то в нём обещает мне ласковым шепотом, что когда-то пройдет февраль

Равняйсь.

Не беги,
умоляю,
от страхов, ссутулясь,
не будь среди этих трусов,
держи равновесие даже целуясь,
как завещал Бутусов.

Всё проходит, как мерзкий апрельский снег,
только наша любовь не в счёт,
если будешь сильнее, чем эти все —
значит всё это скоро
пройдёт.

Смирно!

Стой, заземлись, обними сам себя
в перекур между сном и явью,
как бы ни был суров гордый нрав ноября,
сохраняй верность пьяному маю,

Всем здесь страшно, и больно здесь тоже всем,
все мы дети в чехлах из взрослых,
чем быстрее бежал из прогнивших систем,
тем сильнее застрял.
Всё просто.

Вольно...

... выдохни.
справимся.
плечи вниз,
стой без страха, расслабив тело,
можно вечно плутать в лабиринте реприз,
по ошибкам прыжки пробелом.

Выходи
из спирали
бесцельных драм,
от себя бежать слишком больно.
Ты — весь мир.
Ты — везде.
Обними себя сам,
и расслабься,
р а с с л а б ь с я....

...вольно

Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер,
мои руки, что боли с трудом не знали,
и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий,
для меня перевод на Сбер.

Извини, что такая дурная дочь,
я ищу тебя много лет в своем нищем сердце,
но от лжи и боли там мало места,
и меньше каждую ночь.

Мне неважно как, но спасибо, что сохранил;
мое тело всегда в тепле и комфорте спален,
и от трех тюльпанов в сверкающем целофане,
от прямых дорожек и жгущих игл.

От плохих мужчин и хороших женщин,
получаю больше, а стою меньше,
и все это до крови мне эго чешет,
а я жадно хочу еще.

Я хочу тебя отыскать скорее,
но вокруг ложь, похоть и бакалея,
взгляд все жестче, пустей, серее
и в груди все сильней печёт.

Мне самой себе объяснить бы, что скрывается во грехе,
что стихи — это не искусство — а ожоги на языке,
что в божественном протоколе — обязательно созидание,
сослагательные глаголы — не являются оправданием,

Правда ценится только тем лишь, что сладка и приятна ложь,
если кажется нищим дервиш — ты дешевле его подошв,
и чем больше гусиных лапок потопталось около глаз,
тем отчетливей понимаешь, что прав Гегель был, а не Маркс,

Объяснить бы себе хотя бы, что любовь это многим больше,
чем гулять по телам губами и приятная дрожь по коже,
что гниль тоже земле полезна,
что война за мир невозможна,
кровь содержит в себе железо
нож добывший её — тоже,
что нельзя разбудить насильно сладко спящего на стекле,
если кажешься некрасивым — то позволил смотреть не тем,
страх потери претит свободе, а свободу не потерять,
объяснить бы себе всё это,
никому чтоб не объяснять.

Смотри как мы с тобой поступим: ты прямо сейчас завалишь ебучку, знающую как лучше, ведь

я была красивой и робкой десятилетней малышкой, в день когда в мой рот шмыгнул скользкий язык ублюдка на несколько лет постарше. Мои «нет» были то ли тихими, то ли похуй на них было в принципе, но факт — фактом, он выпил пива и
мой рот оцепило ужасом.

И не надо мне блять рассказывать
про открытое тело и манкий взгляд — на дворе летний день, а я девочка в синих шортиках,
у которой в тот день стало грязное ее маленькое субтильное
не имеющее фигуры и сексуальных признаков
тело.

Запах пива по сей день проклятый, поцелуй первый нагло спиздили, я боюсь до сих пор выходить одна и всегда виновата в чем либо.

Мое тело росло отдельно и обрастало защитным панцирем, когда выросло и над ребрами — стало как-то не очень выглядеть, но мой дед их тогда потрогал и сказал что теперь я взрослая.

Мои сверстницы были юными и фигуристыми красотками, пока я ничего не ела и становилась еще уродливей. РПП, всплеск гормонов, влюбленности
без тактильности и взаимности —
мне внушили вину за чувства и за желание стать красивее.

Первый секс строго по расписанию — когда мама с законом позволили, я не очень хотела, но в принципе, все ебутся — мне тоже надо бы.

Нет, никто меня не насиловал, подворотен, ударов — не было, и трусы никогда не рвал на мне здоровенный и злой амбал,
но осадочек неприятненький от всей этой неловкой юности, мне изрядно подпортил психику и доверие к миру базово.

Когда в следующий раз раззявишь рот, чтоб хуйню свою высрать девочке, мимоходом идущей в юбочке, что она виновата в чем либо,

Я еще расскажу историю:

На сей раз я была роскошная, в облегающем, вызывающем, пьяном виде лежала в месте где ну уж точно нельзя лежать. Он спросил меня: «ты уверена?», он спросил меня «ты готова прям?», он спросил меня а не буду ли
я на утро о нём жалеть.

И он встал с меня,
и поднял меня,
и обнял меня,
он любил меня,


И не взял меня

Никакие колготки в сеточку, вырез глубже чем разрешается и похабная кройка платьица не смогли ему помешать.
А те самые шорты синие,
или бежевый первый лифчик-топ,
спровоцировали на все это,
получается,
ахуеть