Начинать стихи с обращения — моветон,
И, тем не менее, здравствуй, мой дорогой.

Когда солнце оближет закатом верхушки крон —
знай, что я где-то в дороге куда-нибудь не домой,
обнимаю тебя сквозь город,
целую в нос,
мне так жаль что не сделалось-не смоглось,
мне так жаль, что со школьной ещё скамьи
Как бы я ни старалась, мой максимум — это три.

Двойку жалко,
четвёрку никак нельзя; из красивого только волосы и глаза,
из ума даже страшно сказать...
А впрочем —
хули тут распинаться, раз ты все равно не хочешь.



Сокращая до смысла: нет чувст и страсти,
если встретимся — разойдемся на ноте «здрасьте»,
мне безмерно плевать, я не гляну через плечо.

Сокращая до правды:
люблю тебя
всё ещё.

Лицо в трещинах —
старость дала пощечину,
кашель красит салфетки в алый.
Кто-то лысый
гнилой и сморщенный
смотрит из зеркала в ванной.

Щеки впалые,
возраст их лихо порезал;
не плоть — а ошмётки женщины.
Боль жрёт грудь,
я состою из протезов,
морщин, сожаления и
проплешин.

Боже,
вот бы мне снова не было тридцати!
Разум ясен и голос тверд,
моя кожа — гладь,
хоть на полдня бы в молодость погостить —
я бы все отдала,
только нечего отдавать.

Если б только могла —
не прожгла бы себя, как дура,
в ту же секунду бросила бы табак,
не глатала бы кофе, не лезла в литературу
и проверялась бы каждый февраль на рак.

Смерть приходит и привкус крови во рту —
невкусно,
я лежу комочком в её горсти
закрываю глаза от страха,
бурлит безумство,
открываю и
Боже,
мне нет еще тридцати.

И голос с отливом меди,
горяч и звонок — и целая жизнь для кофе и литературы,
улыбка ехидна и вдох мой легок
и пара минут свободы —
пойдем покурим?

Посмотри, улыбнись, какова постирония;
мы бежали, но рок настиг —

всё равно
превратились
в тупую историю
про этих смешных двоих.

Но не в ту,
где жрать нечего, мыши в квартире
и закадровый громкий ржач,
где он про хет-трик в финале турнира и про кожаный,сука,мяч.

И не в ту,
где он любит её до безумия
трогая монолит,
и даже не в ту, где она, в полнолуние,
голой в аду стоит,
к счастью не в ту, где она в мини юбочке: «здравствуйте, тук-тук-тук»
хотя жаль, я могла бы,
такая же дурочка,
тоже ношу каблук,

только мы превратились в другую историю,
про случайных двоих,
про тех,
кто наивно пытался
любовь построить
в проекте на ТНТ.

Полнолуние шепчет:
«Всё правильно, молодец.
наконец-то ты искренне мыслишь, ну наконец
перестала противиться знакам, судьбе, богам... »

...мне так жаль, ты не видишь,
мам.

Этим глупостям даже боги благоволят,
он мешает мне мысли как шуллер колоду карт,
превращая её в 36 тузов,
я теперь не зову, мам,
а просто иду на зов,
и дорога прямей и светлее
с ним,
он уже не мешает по днищу речному ил,
и я тоже иначе смотрю вокруг,
видя больше из сильных
и нежных
рук.

Но мне больно немыслимо плакаться тишине,
каждым словом мне будто сильнее всё щимит нерв,
я бы бросилась в ноги и с криком смешался б стон.

Это он, мама,
боже мой,
это он.

Ты привидишься мне — в этом плюсы бессоных дней —
я рыдаю в ладони, сжимая их всё сильней,
и горячие слезы мне щеки секут как сталь.

— Моя девочка, перестань.

Моё сердце окутал цветочный плющ,
это ты говоришь:
«молодец, Катюш,
ты всё сможешь,
я верю и
счастья вам»

как же жаль ты не видишь,
мам.

Если ты вдруг пойдешь т у д а,
то я тоже т у д а пойду.

Если завтра придёт беда
в твоём сердце найдя приют,

я её разделю с тобой.
обещаю, что разделю.

это небо над головой —
будет нашим
даже в аду.

Если вдруг,

если вдруг

в д р у г

они завтра возьмут тебя —
я сплету силуэт рук,
проведу обряд

и никто
никогда
впредь
не заставит их расплести.

Если завтра придёт
смерть —
это ко мне.
Прости.

Доброе утро миру, на веки легла рука.

миру, где треть дохода на ЖКХ,
треть на лекарства,
остальное на акции из пятерочки,
и трясущимися ладошками есть на корточках всё что смогли урвать друг у друга из жадных лап,
утро миру, где дети не знают пап,
где от страха кукожатся люди в один комок,
доброе утро мир, а точнее сказать мирок
постепенно сходящий с ума по ступенькам в подвал, а дальше
просто страшно,
безумно страшно,
нам очень страшно.

— Мам, я гулять, там ну улице снег идёт!
Я получила тройку — физика не моё,
мы всем двором шумно лепим снеговика,
быстро темнеет,время словно река,
дома ждут чай, халва и семейная передача,
всем сладких снов,
хотя разве бывает слаще?

Дрочит будильник, крик застревает в горле,
горе стучится в двери, я ему не открою.
страх лезет в окна,
с крыши стекает боль,
я как в коробке, в которой пылает дно,
выбраться можно, только не знаю как.
Доброе утро мир и
на веки легла рука.

Когда будешь опять страдать по сопливым шашням
с инфантильными девками, любящими попсу,
помни, что им постоянно страшно, и придется выслушивать всё, что они несут.

Ты расскажешь, как мило они боялись, когда грозы и гром разрывали небесный рот,
—
я напомню, что имитация страхов в девичьем арсенале стопроцентно работает,
если ты идиот.

Бесконечно сочувствую страсти к грезящим о погосте,
юным безропотным девочкам вроде них,

Ты пытаешься быть хоть немножечко Маяковским,
не умея слепых щенят отличать от Брик.

Тик-так,
мне остался буквально такт,
и хочу доиграть его грохотом.

я — твой парус, твой красный флаг,
будь любезен, прими как факт —
обойдусь тебе очень дорого.

Мне так жаль всех голодных псов
С клочковатой шерстью без цвета,
с глазами ушедших отцов
в детское пятое лето,
И прибьются они ко мне,
Целой стаей у ног прилягут,
И каждый из них в сентябре
Мне взглядом напомнит папу.

Листья будут мести асфальт,
Выпускник опоздает в школу,
Кто-то сразу пойдет умирать
Даже девочку не потрогав,
Мне так жаль их, до стона рук,
Во всем теле до страшного стона,
Сделать что-либо не могу,
Зато чувствую слишком много.

Тучи свьются в один клубок,
В темно-синий гигантский шар,
Ветер вырвет из них весь ток,
(Мне их тоже безмерно жаль)
И когда закричит она —
Эта богом раздетая осень,
В лапах дикого сентября,
Своим ржавым многоголосьем,
Мы почувствуем все, как страх
Нам оближет виски и пальцы,
Я зажму эту мразь в руках
И не будет
Никто
Бояться

Я вся медь, я — сопрано, мрак,
не забудьте же обо —
Мне —
остался буквально такт
Вам —
скорбеть по мне
в тишине

Держу в курсе, теперь я продаюсь на Авито…

Я горела так сильно, как только могла,
Фитили — это двадцать четыре моих ребра,
Распалялся рассвет, все сильнее сиял —
Ты не взял.

Пепелище ласкали ладони весны,
Вместо сердца горящий комочек — остыл,
Крики стихли и ночь началась длинной в смерть:
как могли вы такое
не захотеть?

Мне пришлось повзрослеть через страхи и боль,
Собирать по кусочкам икону с собой,
И понять: ничего не тушили, не жгли

Всего навсего
отошли

Я несчастный нарцисс и со мной так нельзя,
Я смотрю на себя сквозь чужие глаза,
Я чертовски прекрасна, прекрасна назло,
Чтобы вас от меня
трясло.

Но когда кто угодно отводит свой взгляд,
Хор из маленьких жадных моих чертенят
Начинает вгрызаться в меня изнутри —
Посмотри на себя, посмотри, посмотри!

«Ты убожество, мелкая грязная дрянь» —
Они вторят друг другу и им вторю я,
Я — ничтожество, скука, я лишняя, пыль

Не смотри,
не смотри
не смотри!

Ты не смотришь — я рьяно себя изгрызу,
Я — несчастная мразь, что забыта внизу —
Но твой взгляд подожжет все мои фитили
И я снова горю —
Смотри.

Где «может быть» = пространство для маневра,
где пальцы кружат вальс на чьих-то рёбрах,
где вечер загорается и мёдом
перетекает в ночь,
но тает слишком быстро,
где радужки не видно из-за искр,
где время растворяется в пространстве,
где до истомы хочется остаться…

Мы где угодно будем, кроме «там»,
по парам будем виться по углам,
утопим страсть в канавах лишних драм,
и быт в постели третьим ляжет к нам,

Но умоляю помнить — вечер был!
глаза горели нежностью любви,
стекала в ночь мелодия двоих,
туда тропинки юности вели,
там тени наших душ, там снег и страсть,
туда так страшно больше не попасть,

Я рвусь из нынешнего «здесь» так много лет,
Я там, где «может быть» — скорее всего «нет»

Аллергия на персики, апельсины и на тебя;
очень хочется — но последствия больно жгут,
либо сыпь на полрожи, либо глаза горят
и на шею как будто наложен жгут.

Так туго дышать —
я вызываю такси,
приезжаю к тебе и снова на вдохе резь ,
ты умеешь так странно меня бесить,
что хочется целоваться,
но ты не лезь;
у меня аллергия.
в побочках больные сны,
на завтрак — двенадцать градусов, закусь — снег,
мы ни капли друг в друга не влюблены,
мы только играем в игры, которые не для всех,

но не хочу,
не играю,
мне очень больно,
мы на этой ноте прощаемся навсегда
я ставлю жирную точку, я ставлю её сегодня.

(—Малыш, ты приедешь?
—...да)

Давай так;
я буду делать вид,
что стесняюсь смотреть в глаза.
ты будешь делать вид,
будто веришь в застенчивость поз.

Пальцы волнением мять (пряди волос — нельзя;
слишком приторно и нелепо, романтический передоз)

Давай имитировать тайну, интригу и лёгкий бред,
скрывая усталость от этих
банально-дешёвых драм,
ты исподлобья смотришь —
а я читаю памфлет.

Конечно, игра нелепа, но я без неё не дам.

Мимо нежности —
сразу дальше,
друг друга ровняя на грани
между искренностью и фальшью.

— А дальше что?
— Я не знаю..

А дальше дым бьёт по лёгким обнимая язык на вдохе,
и дальше рукопожатий никогда не зайдём, уж точно.
Эта мысль проста и лжива, и мы, как всегда, не против.

А правда живёт в деталях и здесь она

между

строчек

Если б Андрюша в школе не решал за меня задачи
по физике, химии и математике, все было бы по-другому, или не было бы, я не знаю. Но


Андрюша был слишком влюбчивый — спасибо тебе, Андрюша,
ни черта кроме Фета и Тютчева
не запомнилось, потому что:

в классе у первой выросла грудь,
а по парте сосед — отличник,
мне было просто понять лит-ру
сколько-нибудь прилично,
всё остальное решал мне он —
синус, косинус, площадь, радиус,
Джоуль, Паскаль, Архимед и Ом,

Когда выросли — мы потрахались

ну, не то что за аттестат,
а скорее по старой дружбе,
это было семь лет назад,
странный секс в стиле экстра фьюжен,

А я так и осталась дура
без малейшего представления,
как работает сверхструктура,
обитая внутри материи
и живу теперь наугад
и наощупь, не зная правил,
притяжение — лишь назад,
у фигуры поплыли грани,
уравнения в голове
с переменными в виде членов
не решаются по сей день,
нет ответа для тех примеров,
что подбрасывает судьба
я в законе инерции
— тело,


жаль, что только Андрюша знал
что и как мне делать.

Стремительно летели ноябри,
с деревьев шумно падала латунь,
давай в сто первый раз проговорим
все правила и тонкости «люблю»;
грань слишком соблазнительно тонка,
и все равно находится предлог,
по экспоненте вниз твоя рука,
глубокий вдох…

Что чувствуешь, когда тугая тьма
Сжимает горло нервным комом слез?
Шагами пьяными под шелест ноября,
Несет очередной прощальный тост,
И уронить стоящих крепче всех,
Поставить командиров в хвост полка,
Святым подбросить самый страстный грех,
Чтоб дать понять насколько же тонка

Граница между «можно» и «нельзя»,
И между «я хочу» и «я боюсь»,
«Я рядом» и «плевать, я же сказал
что занят и потом перезвоню»,

Летели мимо наши ноябри,
С деревьев шумно падала латунь,
А мы
Горели — тлели, таяли — текли,
но брали себя в руки к декабрю

«кем ты вырастешь»/«кем ты станешь» звучало из каждой щели,
каков итог?

скоп проекций и ожиданий обрушили в колыбель и
вот я никто.

мне плюются в лицо с вершин,
тех,
которых я не достиг

и теперь вместо запятых
в моей речи звучит
«прости»

Ненавижу сопли,
упрёки,
кирке,
Я сильнее всех (если вдруг кто спросит),
но прильну губами к резьбе бутылки
в декабре,
мне исполнится
28.

У меня в руке тридцать три ладони,и у них такие родные пальцы,

снова нервное что-то под сердцем стонет, но по нотам, так что́ — нельзя придраться.

Только быть бы мне тише,
спокойней,
крепче,
и уже, наконец, проработать папу,

но раздевшись и гордо расправив плечи, я опять вхожу в свой любимый паттерн.

Помоги мне, боже,
простить ублюдков,
научиться верить,
не жить впустую,
умоляю,
дай мне
еще минутку,
и я сильнее разочарую:

у меня есть деньги, есть секс и внешность, от меня у пары мужчин паничка, психи с криками резко сменяет нежность, я — упрек, я — холод, я невротичка, в этой жизни уже нихера не надо, ни любви ни нежности — я наелась, не ищу нигде ничьего ни взгляда, ни намека, мне так
всегда хотелось,

но.

Знаю, скоро совсем посереет небо, в мой динамик снова ворвутся барды, снег на темя посыпется мне, как пепел и я взвою, вспомнив, как больно падать,
мне не выреветь этого, мне не скрыться, лишь декабрь кладёт на дороги проседь — как я снова теряю все маски-лица, мне опять исполняется
28.

Жизнь в целом можно описать
Пятью стихами Губермана:
Обидно крайне умирать,
Пожив так неприлично мало,
Кто будет, если меня нет,
ломиться в двери?
Ходить куда-то не туда
совсем не с теми?

Попутный ветер обругав за холод в спины,
Мы все себя до пор сих не простили
За жгучее желание в костях
Быть теми, кем никак не можем стать.

Пощупать счастье мне никак не удается,
Из пальцев ускользает суть момента;
Я словно для кротов дневное солнце
И проститутка в мире импотентов

И мне зарядит оплеуху судьба в надежде подсказать
как делать надо,
как не надо
и как вообще сука нельзя,
но я опять
полезу в воду не зная броду
и вода
всего плюс два,
она чернеет
и нет там дна.

А я опять на газ на красный,
опять свернула под кирпич,
там тело всмятку лихорадит, кошмар
и сонный паралич,
там щеки щиплет на морозе от рассекающих их слез,
хоть в целом похеру на щеки, на слезы, боль и на мороз —
за ситуацию досадно —
клялась что «не», но снова я
раздетой, вспоротой и пьяной курю у двери декабря.

Вселенная пошлет не знаки, а на три буквы — поделом.
Ступаю шаг — разрыв мениска и пятиместный перелом,
меня, как псину, мокрой мордой в последствий кучу ткнет судьба,
но я опять ныряю в омут где нету дна и минус два.