Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер,
мои руки, что боли с трудом не знали,
и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий
для меня перевод на Сбер.

Извини меня, что такая дурная дочь,
я ищу тебя много лет в своем нищем сердце,
но от лжи и боли там мало места,
и меньше каждую ночь.

Мне неважно как, но спасибо, что сохранил;
мое тело всегда в тепле и комфорте спален,
и от трех тюльпанов в сверкающем целофане,
от прямых дорожек и жгущих игл.

От плохих мужчин и хороших женщин,
получаю больше, а стою меньше,
и все это до крови мне эго чешет,
а я жадно хочу еще.

Я хочу тебя отыскать скорее,
но вокруг ложь, похоть и бакалея,
взгляд все жестче, пустей, серее
и в груди все сильней печёт.

Мое последнее свидание до того, как встретить своего супруга, было настолько пугающе отвратительным, что пришлось писать стих. После встречи с этим персонажем меня преследовали кошмары, как меня находят мертвую в канаве. Внешне симпатичный и высокий парень приглашал меня к себе в коммунальную квартиру в маленьком городе и говорил не удивляться, если он когда-нибудь изменит мне со своей сестрой. За чашкой кофе он рассказал о том, как пришел к буддизму после долгого употребления тяжелых наркотиков и не видит ничего страшного в том, чтобы «воспитывать» партнершу физически. Второго свидания не было, после чего он сказал : «с такими требованиями к мужчинам, ты никогда не выйдешь замуж». Мои требования к мужчинам:
1. По возможности, не долбаеб.

Расскажи, каково это,
я так хочу понять:
когда ты с тараканами делишь диван-кровать.
Каково это?
ночь, потолок и крик,
там за стенкой вот-вот отойдет старик,
и твоё одиночество бьёт изнутри под дых,
расскажи, каково это
быть как ты?

А скажи,
это жизнь в коммуналке твоя дрессура?
Почему твои фразы — наглядный пример абсурда?
Почему ты кричащим дамам ладонью сжимаешь рот
и лишь скрип пружин вас сожителям выдает.

Расскажи каково это,
я так хочу помочь,
мне так больно смотреть как тебя пожирает ночь,
как ты завтра напьешься, Томку возьмёшь за грудь
и она будет плакать —
ты же доволен
будь.

Ты послезавтра трезвый.
Почерк твой будет твердый.
Мамочка будет плакать.
Томочка будет мёртвой.
Ты будешь белым телом в чёрной тюремной робе,
"— Тома сама хотела!
Я б просто так
не трогал"

Расскажи каково это:
клей, мамин плачь, разбой,
расскажи какова на вкус эта молодость = боль,
расскажи мне чем пахнет в твоих кошмарах,
Если завтра мёртвой найдут Тамару —
я сегóдня хочу говорить с тобой.
Каково?

Счастье мое,
давай пересмотрим Догвилль,
и ненадолго забудем, что кто-то из нас умрет,

сложим на полочку вытесненные боли
и подожжём её.

Как обнимать тебя больно и жить так страшно,деньги кончаются,кружится голова.

Мы так хотим побыстрее узнать что дальше,
игнорируя повторения всех «вчера».


Радость моя, давай пересмотрим Догвилль,
вспомним о чем-то важнее, чем стыд и рот,
маленькие и слабые наши роли
режиссер прописал иначе, но ты упёрт;

когда вместо теплого нежного мягкого поцелуя ловишь от мира крепкий удар под дых
и просишь ещё,
бессознательно критикуя
ты срываешься на безголосый упрямый крик,
и бесконтрольно топаешь, жизнь кляня
смотришь под ноги, забыв, что весь мир в руках,
а всевышний Триер поглядывает на тебя
и думает:
«во дурак»

Я хочу,
чтобы ты смотрел на меня
вот так. Как мальчишка,
который впервые увидел порно,
а потом забывал меня,
как угодно;
ковырял в голове,
лечился амбулаторно
где нибудь у Стравинского на задворках страниц,никем никогда не чтенных.

Я хочу чтоб ты смотрел на меня вот так — как сидевший,
у которого на руках
весь набор чтоб оставить их в дураках и на крайний случай есть в рукавах чтоб уж точно наверняка.

Я хочу, чтобы ты смотрел на меня — хотя бы чтобы смотрел,
если уж превратил мое сердце в мишень для стрел,
то будь добр вытаскивать их оттуда, а то мечишься за спиной — Искариот Иуда,а на взгляд в лицо не хватает сил.

Свои люди,
Сочтемся на перепутье
И плохо больше не будет,
Ты только смотри в лицо —

Я давно не воняю любовью,
И выиграны все мои бойни,
И мною прожиты сотни
Сказок с хорошим концом.

В беспростветном течение маят
Нам наш маятник отмеряет
Слишком мало, никто не знает
Где последний ресничный взмах.

И будет неважно время,
Мы,избавившись от материй,
Будем слепо друг в друга верить
И найдёмся на пустыре.

Там смешна безнадежность фарса
Наших жизненных реверансов,
Пустота. Чистота альянса.
И неважно кто как смотрел.

И неважно кто кому должен
Мы касаемся, но не кожей,
Этот путь так прекрасно сложен,
Доживём ли мы до утра?

Мы встречаемся,но не телом,
Занимаемся,но не делом,
Тихим шагом идём к пределу.
Ну,что же.
До встречи там.

Накорми меня беленой,
я в бреду позову любовь,
и в груди мне ответит вдох
криком:

«— помнишь холод ночных звезд?
мокрый снег на траве мерз,
и страдать не хватало слез»
выдох

«теплый свет раздражал тьму,
душу словно лупил кнут,
те кто рядом — сильней бьют,
помнишь?

клякса, образ, лицо-пятно,
тени в окнах пустых домов,
все размыто, но всё — оно»
Роршах…

Накорми меня беленой,
я в бреду позову любовь,
и в груди мне ответит вдох
тихо:

«Там, где было больней всего,
где рука берегла сон,
там, где каждый чужой — свой»
выдох

Эхом в собственной голове
Ошалело кипят слова.
Слышал в окна удар ветвей?
Это я звала.
Помнишь щеки царапал дождь,
Так слепил алый свет зари,
Что по телу скользила дрожь?
Не благодари.

Этот пьяный соседский мат,
Под балконами детский крик,
Бесконечно-сопливый март
для тебя,
бери.

Ты герой. Ты кремень. Скала.
Сердце спрятал в замок из рук.
Я так громко тебя звала,
Что сломала звук.

Я так ярко тебя звала,
Что сломала свет.
Темнота,глухота и мгла
Проиграли мне.
Все равно буду звать на зло,
Ощущениями моля.

Если в сердце твоём тепло —
Это
снова
я.

Отойди от меня,
даже не вздумай ко мне притронуться.
Ни куска моей нежности не получишь,
ни грамма пряности.
Стисни свои желтоватые с проседью челюсти
и проваливай из моей обители, тебя здесь уже не пестуют.

Тебя здесь когда-то ждали,
как глоток свежести в душной комнате,а сейчас мы на «Вы», и уйдите, пожалуйста, Вы всё портите.

Вы — палка в моем колесе,
Вы мне якорь и динамит.

Вы грубо щипали мне сердце,оно до сих пор болит.

Мой голос дрожал когда-то,
когда-то был шаток шаг,
и мои бастионы рушились от Ваших кривых атак,
в моём омуте черти вешались, когда Вы касались плеч,
во мне были такие скважины, что хрен остановишь течь.

Во мне были такие пробоины — не сердце,а решето,
я их затыкала пробками из под сухого Шато,
И еле выходив душу после комы от той пальбы,
Я хочу сказать что люблю тебя,
но увы,
мы уже на «Вы»

вынув мусор из кармана, среди фантиков и крошек,
я нашла твои «котенок», зажигалку, две монеты,
половинки от жвачек, что так странно непохожи,
и дурацкую привычку пересчитывать предметы.

При детальном рассмотреньи у меня в кармане было:
«Я люблю тебя, родная», 38 смс-ок,
блистеры от Корвалола, чеки за презервативы,
два прощания навечно и одно из них до завтра.

Мусор в виде поздравлений с Днем Рожденья, с Новым Годом
и билет на электрички до рандомных тихих станций,
все попытки быть нужнее для морального урода,
превратившиеся вскоре
в лишний повод, чтоб расстаться.

«Нихуя себе карманы!» — кто-то скользко ухмыльнется,
— я всегда ношу пошире, чтобы рыться там от скуки,
впрочем, это было в прошлом, а сегодня встало солнце
и я выкинула нахуй этот ворох вместе с курткой.

Начинать стихи с обращения — моветон,
И, тем не менее, здравствуй, мой дорогой.

Когда солнце оближет закатом верхушки крон —
знай, что я где-то в дороге куда-нибудь не домой,
обнимаю тебя сквозь город,
целую в нос,
мне так жаль что не сделалось-не смоглось,
мне так жаль, что со школьной ещё скамьи
Как бы я ни старалась, мой максимум — это три.

Двойку жалко,
четвёрку никак нельзя; из красивого только волосы и глаза,
из ума даже страшно сказать...
А впрочем —
хули тут распинаться, раз ты все равно не хочешь.



Сокращая до смысла: нет чувст и страсти,
если встретимся — разойдемся на ноте «здрасьте»,
мне безмерно плевать, я не гляну через плечо.

Сокращая до правды:
люблю тебя
всё ещё.

Лицо в трещинах —
старость дала пощечину,
кашель красит салфетки в алый.
Кто-то лысый
гнилой и сморщенный
смотрит из зеркала в ванной.

Щеки впалые,
возраст их лихо порезал;
не плоть — а ошмётки женщины.
Боль жрёт грудь,
я состою из протезов,
морщин, сожаления и
проплешин.

Боже,
вот бы мне снова не было тридцати!
Разум ясен и голос тверд,
моя кожа — гладь,
хоть на полдня бы в молодость погостить —
я бы все отдала,
только нечего отдавать.

Если б только могла —
не прожгла бы себя, как дура,
в ту же секунду бросила бы табак,
не глатала бы кофе, не лезла в литературу
и проверялась бы каждый февраль на рак.

Смерть приходит и привкус крови во рту —
невкусно,
я лежу комочком в её горсти
закрываю глаза от страха,
бурлит безумство,
открываю и
Боже,
мне нет еще тридцати.

И голос с отливом меди,
горяч и звонок — и целая жизнь для кофе и литературы,
улыбка ехидна и вдох мой легок
и пара минут свободы —
пойдем покурим?

Посмотри, улыбнись, какова постирония;
мы бежали, но рок настиг —

всё равно
превратились
в тупую историю
про этих смешных двоих.

Но не в ту,
где жрать нечего, мыши в квартире
и закадровый громкий ржач,
где он про хет-трик в финале турнира и про кожаный,сука,мяч.

И не в ту,
где он любит её до безумия
трогая монолит,
и даже не в ту, где она, в полнолуние,
голой в аду стоит,
к счастью не в ту, где она в мини юбочке: «здравствуйте, тук-тук-тук»
хотя жаль, я могла бы,
такая же дурочка,
тоже ношу каблук,

только мы превратились в другую историю,
про случайных двоих,
про тех,
кто наивно пытался
любовь построить
в проекте на ТНТ.

Полнолуние шепчет:
«Всё правильно, молодец.
наконец-то ты искренне мыслишь, ну наконец
перестала противиться знакам, судьбе, богам... »

...мне так жаль, ты не видишь,
мам.

Этим глупостям даже боги благоволят,
он мешает мне мысли как шуллер колоду карт,
превращая её в 36 тузов,
я теперь не зову, мам,
а просто иду на зов,
и дорога прямей и светлее
с ним,
он уже не мешает по днищу речному ил,
и я тоже иначе смотрю вокруг,
видя больше из сильных
и нежных
рук.

Но мне больно немыслимо плакаться тишине,
каждым словом мне будто сильнее всё щимит нерв,
я бы бросилась в ноги и с криком смешался б стон.

Это он, мама,
боже мой,
это он.

Ты привидишься мне — в этом плюсы бессоных дней —
я рыдаю в ладони, сжимая их всё сильней,
и горячие слезы мне щеки секут как сталь.

— Моя девочка, перестань.

Моё сердце окутал цветочный плющ,
это ты говоришь:
«молодец, Катюш,
ты всё сможешь,
я верю и
счастья вам»

как же жаль ты не видишь,
мам.

Если ты вдруг пойдешь т у д а,
то я тоже т у д а пойду.

Если завтра придёт беда
в твоём сердце найдя приют,

я её разделю с тобой.
обещаю, что разделю.

это небо над головой —
будет нашим
даже в аду.

Если вдруг,

если вдруг

в д р у г

они завтра возьмут тебя —
я сплету силуэт рук,
проведу обряд

и никто
никогда
впредь
не заставит их расплести.

Если завтра придёт
смерть —
это ко мне.
Прости.

Доброе утро миру, на веки легла рука.

миру, где треть дохода на ЖКХ,
треть на лекарства,
остальное на акции из пятерочки,
и трясущимися ладошками есть на корточках всё что смогли урвать друг у друга из жадных лап,
утро миру, где дети не знают пап,
где от страха кукожатся люди в один комок,
доброе утро мир, а точнее сказать мирок
постепенно сходящий с ума по ступенькам в подвал, а дальше
просто страшно,
безумно страшно,
нам очень страшно.

— Мам, я гулять, там ну улице снег идёт!
Я получила тройку — физика не моё,
мы всем двором шумно лепим снеговика,
быстро темнеет,время словно река,
дома ждут чай, халва и семейная передача,
всем сладких снов,
хотя разве бывает слаще?

Дрочит будильник, крик застревает в горле,
горе стучится в двери, я ему не открою.
страх лезет в окна,
с крыши стекает боль,
я как в коробке, в которой пылает дно,
выбраться можно, только не знаю как.
Доброе утро мир и
на веки легла рука.

Когда будешь опять страдать по сопливым шашням
с инфантильными девками, любящими попсу,
помни, что им постоянно страшно, и придется выслушивать всё, что они несут.

Ты расскажешь, как мило они боялись, когда грозы и гром разрывали небесный рот,
—
я напомню, что имитация страхов в девичьем арсенале стопроцентно работает,
если ты идиот.

Бесконечно сочувствую страсти к грезящим о погосте,
юным безропотным девочкам вроде них,

Ты пытаешься быть хоть немножечко Маяковским,
не умея слепых щенят отличать от Брик.

Тик-так,
мне остался буквально такт,
и хочу доиграть его грохотом.

я — твой парус, твой красный флаг,
будь любезен, прими как факт —
обойдусь тебе очень дорого.

Мне так жаль всех голодных псов
С клочковатой шерстью без цвета,
с глазами ушедших отцов
в детское пятое лето,
И прибьются они ко мне,
Целой стаей у ног прилягут,
И каждый из них в сентябре
Мне взглядом напомнит папу.

Листья будут мести асфальт,
Выпускник опоздает в школу,
Кто-то сразу пойдет умирать
Даже девочку не потрогав,
Мне так жаль их, до стона рук,
Во всем теле до страшного стона,
Сделать что-либо не могу,
Зато чувствую слишком много.

Тучи свьются в один клубок,
В темно-синий гигантский шар,
Ветер вырвет из них весь ток,
(Мне их тоже безмерно жаль)
И когда закричит она —
Эта богом раздетая осень,
В лапах дикого сентября,
Своим ржавым многоголосьем,
Мы почувствуем все, как страх
Нам оближет виски и пальцы,
Я зажму эту мразь в руках
И не будет
Никто
Бояться

Я вся медь, я — сопрано, мрак,
не забудьте же обо —
Мне —
остался буквально такт
Вам —
скорбеть по мне
в тишине