С днём святого никотина.
Я любила вас так сильно,
Что по сей день рот болит — о любви той говорит.

Всем своим плужавым сердцем,
Всей душонкой, слабым тельцем,
Всем чем можно было только
Я любила вас, подонков.

И когда в слезах подушка,
И в вине губа и кружка,
А по коже рук и ног
Пробегает мокрый ток —
Не до всех этих влюблённых,
Валентином окрылённых,
Не до розовых картонок —
Разве есть от оных толк?

С днём святого никотина,
Красной водки с гренадином,
с днём блондинистой блядины продающей после трех.

С днём французского романа,
с днём соседа-наркомана,
С днём наушников, раммштайн,и психологов онлайн.

С днём чего угодно впрочем,
с днём удуший и пощёчин,
С днём фасоли, с днём сурка,
Кофе с пенкой молока,
С днём любви к себе и маме,
К мыльной опере и драме,
К раскаленному углю
С днём всего, что я люблю

Ушел мой взрослый покурить и не вернется,
родитель мертв и был таков, он не осилил,
от крика детской боли треснет солнце,

— мне кофе, шоколад и Винсон синий.

Пространство скомкано и вдох в нем невозможен,
боюсь бежать и потому — разрежу ноги
Мой страх — как насекомое под кожей

— я утром вымою, пожалуйста, не трогай.

и вены заплетаются узлами,
мой рот устал всю жизнь просить прощений,
Бог говорит — я слов таких не знаю

— давай отложим разговор до воскресенья

меня так много раз сравнили с трупом,
но я не заслужил и крышки гроба
не бойся за меня, как это глупо

— я не умру, ведь боли
еще много

Нам прощаться пришла пора,
наконец-то, Господи!
Так бессмысленно ждать утра.
Слезы счастья гроздьями,
говорю не «до скорых встреч»
и даже не «до свидания»,
а едва ли касаясь плеч:

«Отпускай меня»

И закончатся феврали
где темно и колко,
пусть сползут тела по двери
ради драмы только,

мы так страстно блюдём клише —
режиссёр ликует,
но тебя и меня уже
даже не существует.

Нам прощаться пора теперь,
до нескорой встречи,
а в контексте земных дней

навсегда, конечно.

Танго снега подсветят бездушные фонари и огни светофоров и фар озарят проспект —

зимний вечер играет по правилам. Говори. Говори и свой взгляд тормози на мне

не за тем,
чтоб под музыку зимних стуж
целоваться как два дебила среди аллей,
чтоб потом вся любовная гниль и чушь вытекала из лживых ртов в глубину ушей,

не за тем,
чтоб ты в нужный момент сказал
о красивых губах/ как я часто снюсь/
о манере курить на которую резко встал/
о вселенной в глазах/
пресловутое: «я коснусь
твоей нежной души, излечу и возьму себе
и спасу твоё сердце, оно сейчас в темноте...»

ни дай бог тебе ляпнуть весь этот бред,
не за тем мы здесь, слышишь?
Мы не за тем.

Не за тем,
чтоб ещё по одной, и Uber,
и вот кухня и Наутилус,
«да, кофе буду»,
и вот я на твоих коленях,
вот свет погаснет...

не за тем на меня смотри, Дон Жуан несчастный,

а за тем,
чтоб увидеть на полсекунды
в самом центре зрачка
смех иуды,
улыбку будды,
ухмылку вселенной,
усмешку божью.

Испугаться меня и вспомнить
что ты такой же.

столько лет потрошилась и плакалась. Вот итог:
счастье внутри и любой его обретёт

и вместо того, чтоб писать тебе сто стихов
хватило бы: «иди нахуй поганый черт»

Вова,
ну как тебе там, в сансаре
плавается,
не хочется ли
назад?

У нас тут поэтам в глаза
нассали,
а им кажется
что роса.

Это не важно.
Вы уже труп,
из-за этих глумливых дур

А я б ради Ваших
мареновых губ
растерзала бы всю толпу.

Руками, смотрите,
руками вот этими
изорвала бы в клочья,
чтоб они знали, как сердце поэтино
мучилось,
сучьи дочери.

Я б в Ваши плечи вцепилась неистово,
уши ломая криком.
От злости моей ошалело завистливой
скорчились в боли
Брики,

Встала бы, Вова, грудью пред Вами
и спесь остудила б
дулу.

Но не смогла я родиться так рано и
Вова,
прости меня,
дуру

Володя, знайте, я смогла бы лучше.

Всему виной дурацкие сто лет,
Из-за которых Вы не мой попутчик,
А я не Ваша курва из легенд.

Володя, Боже!
Как Вас измотали,
Испачкали Вам мысли грязью дня,
Все эти истероидные швали.
Те женщины,
которые не я.

Владимир, знайте, я смогла бы больше.
Глотками нервными пила бы Вашу страсть,
На тело голое я в Вашем макинтоше
Бросалась бы в кипящей власти пасть.

Все эти злыдни, пившие из чашки
Неистовой и преданной любви —
Не стоили испачканой рубашки,
Не то что дырки
В бешеной
Груди

Где у них красота — у меня лишь изъян и я снова кричу до пота,

моя жизнь — это тысяча разных нельзя
и парочка "ну, посмотрим"

это сотни оценок, десятки клише,
не могу/не хочу/не буду.
до последней секунды держалась.
Туше.
Я себя подаю на блюде.

Вот такую "не очень"/"сойдет"/"на три",
вот такую "да бля, опять"
лучше точно не будет,
приятного,
жри,
меня можно употреблять,
я привита,
здорова,
без ГМО
и всецело пригодна для пищи:
сердце — высшего сорта,
с мясцом бедро,
маринованный разум — чищен

А что если я говорю лишь то, что ты хочешь услышать
и не иначе?
Жесты отточены на все сто,
мимика с голосом многозначны,
руки волнуются должным образом,
взгляды точны, как стрела в мишень,
взрывы характера — газ и тормоз и —
я беру тебя
самым
тупым
клише.

Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер,
мои руки, что боли с трудом не знали,
и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий
для меня перевод на Сбер.

Извини меня, что такая дурная дочь,
я ищу тебя много лет в своем нищем сердце,
но от лжи и боли там мало места,
и меньше каждую ночь.

Мне неважно как, но спасибо, что сохранил;
мое тело всегда в тепле и комфорте спален,
и от трех тюльпанов в сверкающем целофане,
от прямых дорожек и жгущих игл.

От плохих мужчин и хороших женщин,
получаю больше, а стою меньше,
и все это до крови мне эго чешет,
а я жадно хочу еще.

Я хочу тебя отыскать скорее,
но вокруг ложь, похоть и бакалея,
взгляд все жестче, пустей, серее
и в груди все сильней печёт.

Мое последнее свидание до того, как встретить своего супруга, было настолько пугающе отвратительным, что пришлось писать стих. После встречи с этим персонажем меня преследовали кошмары, как меня находят мертвую в канаве. Внешне симпатичный и высокий парень приглашал меня к себе в коммунальную квартиру в маленьком городе и говорил не удивляться, если он когда-нибудь изменит мне со своей сестрой. За чашкой кофе он рассказал о том, как пришел к буддизму после долгого употребления тяжелых наркотиков и не видит ничего страшного в том, чтобы «воспитывать» партнершу физически. Второго свидания не было, после чего он сказал : «с такими требованиями к мужчинам, ты никогда не выйдешь замуж». Мои требования к мужчинам:
1. По возможности, не долбаеб.

Расскажи, каково это,
я так хочу понять:
когда ты с тараканами делишь диван-кровать.
Каково это?
ночь, потолок и крик,
там за стенкой вот-вот отойдет старик,
и твоё одиночество бьёт изнутри под дых,
расскажи, каково это
быть как ты?

А скажи,
это жизнь в коммуналке твоя дрессура?
Почему твои фразы — наглядный пример абсурда?
Почему ты кричащим дамам ладонью сжимаешь рот
и лишь скрип пружин вас сожителям выдает.

Расскажи каково это,
я так хочу помочь,
мне так больно смотреть как тебя пожирает ночь,
как ты завтра напьешься, Томку возьмёшь за грудь
и она будет плакать —
ты же доволен
будь.

Ты послезавтра трезвый.
Почерк твой будет твердый.
Мамочка будет плакать.
Томочка будет мёртвой.
Ты будешь белым телом в чёрной тюремной робе,
"— Тома сама хотела!
Я б просто так
не трогал"

Расскажи каково это:
клей, мамин плачь, разбой,
расскажи какова на вкус эта молодость = боль,
расскажи мне чем пахнет в твоих кошмарах,
Если завтра мёртвой найдут Тамару —
я сегóдня хочу говорить с тобой.
Каково?

Счастье мое,
давай пересмотрим Догвилль,
и ненадолго забудем, что кто-то из нас умрет,

сложим на полочку вытесненные боли
и подожжём её.

Как обнимать тебя больно и жить так страшно,деньги кончаются,кружится голова.

Мы так хотим побыстрее узнать что дальше,
игнорируя повторения всех «вчера».


Радость моя, давай пересмотрим Догвилль,
вспомним о чем-то важнее, чем стыд и рот,
маленькие и слабые наши роли
режиссер прописал иначе, но ты упёрт;

когда вместо теплого нежного мягкого поцелуя ловишь от мира крепкий удар под дых
и просишь ещё,
бессознательно критикуя
ты срываешься на безголосый упрямый крик,
и бесконтрольно топаешь, жизнь кляня
смотришь под ноги, забыв, что весь мир в руках,
а всевышний Триер поглядывает на тебя
и думает:
«во дурак»

Я хочу,
чтобы ты смотрел на меня
вот так. Как мальчишка,
который впервые увидел порно,
а потом забывал меня,
как угодно;
ковырял в голове,
лечился амбулаторно
где нибудь у Стравинского на задворках страниц,никем никогда не чтенных.

Я хочу чтоб ты смотрел на меня вот так — как сидевший,
у которого на руках
весь набор чтоб оставить их в дураках и на крайний случай есть в рукавах чтоб уж точно наверняка.

Я хочу, чтобы ты смотрел на меня — хотя бы чтобы смотрел,
если уж превратил мое сердце в мишень для стрел,
то будь добр вытаскивать их оттуда, а то мечишься за спиной — Искариот Иуда,а на взгляд в лицо не хватает сил.

Свои люди,
Сочтемся на перепутье
И плохо больше не будет,
Ты только смотри в лицо —

Я давно не воняю любовью,
И выиграны все мои бойни,
И мною прожиты сотни
Сказок с хорошим концом.

В беспростветном течение маят
Нам наш маятник отмеряет
Слишком мало, никто не знает
Где последний ресничный взмах.

И будет неважно время,
Мы,избавившись от материй,
Будем слепо друг в друга верить
И найдёмся на пустыре.

Там смешна безнадежность фарса
Наших жизненных реверансов,
Пустота. Чистота альянса.
И неважно кто как смотрел.

И неважно кто кому должен
Мы касаемся, но не кожей,
Этот путь так прекрасно сложен,
Доживём ли мы до утра?

Мы встречаемся,но не телом,
Занимаемся,но не делом,
Тихим шагом идём к пределу.
Ну,что же.
До встречи там.

Накорми меня беленой,
я в бреду позову любовь,
и в груди мне ответит вдох
криком:

«— помнишь холод ночных звезд?
мокрый снег на траве мерз,
и страдать не хватало слез»
выдох

«теплый свет раздражал тьму,
душу словно лупил кнут,
те кто рядом — сильней бьют,
помнишь?

клякса, образ, лицо-пятно,
тени в окнах пустых домов,
все размыто, но всё — оно»
Роршах…

Накорми меня беленой,
я в бреду позову любовь,
и в груди мне ответит вдох
тихо:

«Там, где было больней всего,
где рука берегла сон,
там, где каждый чужой — свой»
выдох

Эхом в собственной голове
Ошалело кипят слова.
Слышал в окна удар ветвей?
Это я звала.
Помнишь щеки царапал дождь,
Так слепил алый свет зари,
Что по телу скользила дрожь?
Не благодари.

Этот пьяный соседский мат,
Под балконами детский крик,
Бесконечно-сопливый март
для тебя,
бери.

Ты герой. Ты кремень. Скала.
Сердце спрятал в замок из рук.
Я так громко тебя звала,
Что сломала звук.

Я так ярко тебя звала,
Что сломала свет.
Темнота,глухота и мгла
Проиграли мне.
Все равно буду звать на зло,
Ощущениями моля.

Если в сердце твоём тепло —
Это
снова
я.

Отойди от меня,
даже не вздумай ко мне притронуться.
Ни куска моей нежности не получишь,
ни грамма пряности.
Стисни свои желтоватые с проседью челюсти
и проваливай из моей обители, тебя здесь уже не пестуют.

Тебя здесь когда-то ждали,
как глоток свежести в душной комнате,а сейчас мы на «Вы», и уйдите, пожалуйста, Вы всё портите.

Вы — палка в моем колесе,
Вы мне якорь и динамит.

Вы грубо щипали мне сердце,оно до сих пор болит.

Мой голос дрожал когда-то,
когда-то был шаток шаг,
и мои бастионы рушились от Ваших кривых атак,
в моём омуте черти вешались, когда Вы касались плеч,
во мне были такие скважины, что хрен остановишь течь.

Во мне были такие пробоины — не сердце,а решето,
я их затыкала пробками из под сухого Шато,
И еле выходив душу после комы от той пальбы,
Я хочу сказать что люблю тебя,
но увы,
мы уже на «Вы»