Узнаю брата Колю дружественную страну! Впрочем, если без шуток, то иранский кейс в чём-то похож на наш. С одной стороны, образованное и всё более урбанизированное и секулярное население, а, с другой, такие вот законодательные загогулины.

А ведь единственная общая характеристика коллективного не-Запада тоже вполне себе апофатическая - отсутствие либеральных демократий. Других общих свойств у этого воображённого сообщества найти не получается.

Некоторые в последнее время стали сомневаться в дружественности Армении. Но премьер Никол Пашинян развеял все сомнения. Наш!

А нынешний антииммигрантский риторический крен иных спикеров в предвыборный (?) период вполне понятен: мигранты, с одной стороны, проходят по категории разрешённого объекта для вербальных атак, а, с другой, вполне понятны простым гражданам – в отличие от всяких англосаксов, воображаемых иноагентов и пр. Другое дело, что политика – это вообще-то про борьбу за власть, а не про озвучивание разрешённых вышестоящими тезисов, но тут уж…

Впервые прочитал русский перевод"Марсельезы". Внушает!

Люблю фильм «Большая перемена» (1972). В нём, помимо собственно игры актёров и всяческих коллизий, в которые попадали герои, меня прямо-таки зачаровывали вот эти необычные стулья, находившиеся, по сюжету, на одном историческом факультете. «Стулья из дворца», очевидно, нравились не только мне: со временем я стал замечать эти же мебеля и в других фильмах, в полдюжине точно. И действительно, хорошие же стулья!

И если ты долго переписываешь историю, история начинает переписывать тебя…

Свой Левиафан ближе к телу. Так, пожалуй, следовало бы сформулировать концептуальные основы авторитарно-патриотического миросозерцания.

Можно ли одновременно требовать гарантий и повторять, что гарантиям вы больше не верите? В рамках западного рационализма, конечно, нельзя. А так-то можно.

Сложный выбор, конечно. Впрочем, конечно, нет.

А спасаться нужно классикой, конечно же. И характерными для нашей культуры гуманистическими и просвещенческими ценностями.

Во фразе "все всё понимают" всегда есть какая-то недосказанность. Все всё понимают, ergo... А что ergo?

Ещё жив человек,
Расстрелявший отца моего
Летом в Киеве, в тридцать восьмом.

Вероятно, на пенсию вышел.
Живёт на покое
И дело привычное бросил.

Ну, а если он умер —
Наверное, жив человек,
Что пред самым расстрелом
Толстой
Проволокою
Закручивал
Руки
Отцу моему
За спиной.

Верно, тоже на пенсию вышел.

А если он умер,
То, наверное, жив человек,
Что пытал на допросах отца.

Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел.

Может быть, конвоир ещё жив,
Что отца выводил на расстрел.

Если б я захотел,
Я на родину мог бы вернуться.

Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.

Это стихотворение «Амнистия» Ивана Елагина, русского поэта из второй волны иммиграции. Родился в 1918 г. во Владивостоке, умер в 1987 г. в Питтсбурге, штат Пенсильвания. Не назову себя знатоком или даже просто ценителем поэзии, но этот стих, который на днях прочёл на своём стриме «иноагент» Олег Кашин, как-то срезонировал. Даже не знаю, почему.

Новый текст Владислава Суркова не читал, но охотно верю, что в нём, при всей постмодерности и переоценённости автора, всё же чуть больше смысла, чем примерно во всех текстах актуальных отечественных политиков чиновников. Понятно, что мы всё про оттенки серого и прочее околоноля, но тут уж…

В своё время много читал про коллаборационизм и пропаганду гитлеровской Германии на оккупированных территориях СССР и не только. Всегда мысленно спотыкался на апелляциях пропаганды к темам свободы/освобождения. Всё-таки Третий рейх – это про что угодно, но только не про свободу личности и уважение государства к оной.

Сегодня времена другие, конечно, более мягкие (и шелковистые). Вместе с тем наличествуют и авторитарные личности, и соответствующие данным личностям политические теории и практики. И я, сталкиваясь в их нарративах со словом «свобода», опять мысленно спотыкаюсь и даже поёживаюсь. Даже в весьма далёких от наших просторов формулировках вроде «Нигер (Габон, Буркина-Фасо, whatever) будет свободным!», если таковые исходят от авторитарных личностей, всегда чувствуется что-то такое… глубоко несвободное.

Когда я был маленьким, я очень хотел танк. Думал, вот как вырасту, обязательно куплю себе танк. Как мальчишка вообще может обойтись без танка? Когда повзрослел, понятное дело, осознал, что проблем с танком куча (взять хотя бы траты на содержание), а какой-то добавленной стоимости эта махина не несёт. Да и вряд ли владение танком у нас законно. Лучшим решением в таком случае было бы продать танк или, ещё лучше, его изначально не покупать, а потратить деньги на что-то полезное.

Три из четырёх социологически выявляемых образов прекрасной России будущего, о которых говорит Валерий Фёдоров (ВЦИОМ), не противоречат друг другу и вполне себе сводимы к некоторому общему знаменателю: «Комфортная Россия», «Техно-гаджет-будущее» и «Справедливая Россия» (в хорошем смысле слова). Вместе с тем четвёртый вариант – «Великая Россия» (не самое удачное название, исходя из вкладываемого смысла) – прямо противоположен этой тройке.

Смотрю малоизвестный советский фильм «Специальный корреспондент» (1985), а там у отрицательного героя-бюрократа внезапно оказывается поло Lacoste. Думал, это намёк на порочащие связи с фарцовщиками, но ближе к концу фильма герой между делом говорит, что был в Италии.

В 2016 г. с надеждой следили за президентскими выборами в США, а в 2023 г. - за парламентскими в Словакии. В Словакии, Карл!

Дважды в сутки даже остановившиеся часы…

Следует чётко разделять политологию, в т.ч. теорию международных отношений, и международную адвокатуру. «Наш Левиафан прав» — это про адвокатуру, где клиент прав в любом случае, а ваш интерес – не в истине, а только и исключительно в оправдании клиента. Адвокатура – весьма полезный навык, кто же спорит, «лучше звоните Солу» и всё такое прочее. Но к политической науке подобная практика отношения не имеет.