Нельзя дразнить тех, кто отличается, так они не научатся: дружить, общаться, понимать, работать. Денис, которому Марина, тайком выглядывающая из-за взбитой ваты волос, могла дать и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят, похоже, правда не научился. И мир, посчитав его лишним, наградил его самой страшной особенностью — невидимостью. Не той, которая позволяет тайно пробираться в кинотеатр и смотреть все интересные новые мультики, а той, которая ластиком стирает человека, оставляя лишь невзрачный, но раздражающий контур.

– А. — Буква ударила Марину по голове одной из стройных ножек-палочек. Принц улыбнулся, и его нижняя губа треснула, выпуская крупную черную бусину, которая, дрогнув, потекла по подбородку. — Новая Ангелинина зверушка.
Марина была готова обидеться. Красивые волосы и сотканная из темноты корона не давали Принцу права обижать ее. К тому же она пришла с двумя самыми важными в это морозное утро вещами — миром и яичницей.

Глаза неожиданно намокли. Вспомнилась школа. И мама. И тот грустный день, когда денежки из кармана куда-то делись. Марина вернулась голодная и, ворча желудком, скрючилась над линованной тетрадью. Слезы падали на палочки, превращая те в синюшные грязные пятна, и было так по-настоящему обидно. Но горше стало, когда вернулась мама и молча, будто сразу все поняла, принесла гретые налистники с творогом. Марина давилась благодарностями и едой, обнималась масляными руками. А мама говорила, что нельзя заниматься голодным. И вообще голодный человек — это грустный человек.

- Ты только не плачь, хорошо? А то у тебя глаза толстыми будут.

– Мама, Марина, — ее имя прозвучало резко, и в первую секунду она подумала даже, что лучше бы вновь назвал собачкой, — это не кокон из тепла и объятий. Это человек. Не всесильный, не всезнающий, просто взрослый. Перед которым ты — зверюшка, маленькая, молчаливая и слабая. Тебя могут любить, кормить, наряжать в смешные комбинезончики. А могут вышвырнуть на улицу.

Где-то за стеной ускорилось время. Оно всегда так делало, стоило людям потонуть в чем-то приятном.

В ванной Марина заплакала в холодную воду, сунув под кран лицо. Спрятавшиеся на время слезы ждали, когда она останется одна. Ждали, чтобы побежать маленькими круглыми ножками по щекам и, устав, осесть за крыльями носа и во впадинке над губой. Марина гнала их руками — смахивала в сверкающую от чистоты раковину — и тихонько пищала, обозлившись на Принца, на себя и на чужую квартиру. Над ее головой укоризненно покачивались белые колготки.

Время вдруг перестало быть невнятной размазней, похожей на овсяную кашу, сбежавшую из кастрюли. У него появилось начало и конец. Начало — это сегодня. Оно пролегало там, где стояла Марина, уже без колготок, с покрытыми мурашками ногами. Конец — это следующий понедельник, а может, даже раньше.