Дети и политика
Мы приехали в город Бирмингем, штат Алабама, где произошли одни из самых ярких и одни из самых трагичных эпизодов движения за права человека. В середине века город был одним из наиболее сегрегированных в США, и одним из самых опасных для темнокожего населения. Дома и церки темнокожих здесь взрывали так часто, что город стали называть Бомбингем. Здесь были убийства, тюремные заключения активистов, Мартин Лютер Кинг написал здесь знаменитое "письмо из Бирмингемской тюрьмы", но случилось здесь и нечто другое, чего не было в других похожих городах юга — детский крестовый поход.
Когда я был директором школы в России, нам с командой часто приходилось обсуждать возможно ли "вовлекать детей в политику". Обсуждать приходилось не потому, что кто-то из нас сомневался в ответе, а потому что это было заученной мантрой российской пропаганды, испугавшейся поддержки Навального среди молодежи. Нельзя, дескать, манипулировать детскими умами и вовлекать их во "взрослые" игры. Даже оставляя за скобками всю циничность этого аргумента, ведь сегодня государственная школа буквально пропитана пропагандой, я никогда не понимал его содержания. По-моему, прямая цель школы — это вовлечение детей в политику. Не в том смысле, что учителя должны по разнарядке выводить детей за руку на митинги, а в том, что они должны воспитывать политически активных граждан. Грубо говоря, школа должна сделать так, чтобы ребенок имел привычку ходить на митинги, а уже на какие — пусть решает сам.
В Бирмингеме это звучало особенно остро. Ведь важная часть требований протестующих состояла именно в десегрегации школ, то есть дети были прямыми заинтересантами движения. Но даже когда требования не относятся непосредственно к школе, дети всегда больше других заинтересованы в качестве общества, где они вырастут. Руководствуясь этой логикой, команда Кинга (который в это время как раз был в Бирмингемской тюрьме) организовала детский крестовый поход. 2 мая 1963 года более тысячи школьников пропустили уроки и вышли маршем из 16-й Баптистской церки в Бирмингеме, чтобы требовать соблюдения своих прав. Несколько сот из них были арестованы, но на следующий день их вышло еще больше. Власти города решили разогнать марш собаками и водометами, это попало на первые страницу газет (выше — одна из самых известных фотографий того времени), вызвало волну возмущения и в конечном итоге убедило Кеннеди начать работу с Civil Rights Act, который был принят в 1964 году.
А 16-ую Баптистскую церковь в сентябре взорвали во время воскресной школы. Погибли четыре девочки.
Мы приехали в город Бирмингем, штат Алабама, где произошли одни из самых ярких и одни из самых трагичных эпизодов движения за права человека. В середине века город был одним из наиболее сегрегированных в США, и одним из самых опасных для темнокожего населения. Дома и церки темнокожих здесь взрывали так часто, что город стали называть Бомбингем. Здесь были убийства, тюремные заключения активистов, Мартин Лютер Кинг написал здесь знаменитое "письмо из Бирмингемской тюрьмы", но случилось здесь и нечто другое, чего не было в других похожих городах юга — детский крестовый поход.
Когда я был директором школы в России, нам с командой часто приходилось обсуждать возможно ли "вовлекать детей в политику". Обсуждать приходилось не потому, что кто-то из нас сомневался в ответе, а потому что это было заученной мантрой российской пропаганды, испугавшейся поддержки Навального среди молодежи. Нельзя, дескать, манипулировать детскими умами и вовлекать их во "взрослые" игры. Даже оставляя за скобками всю циничность этого аргумента, ведь сегодня государственная школа буквально пропитана пропагандой, я никогда не понимал его содержания. По-моему, прямая цель школы — это вовлечение детей в политику. Не в том смысле, что учителя должны по разнарядке выводить детей за руку на митинги, а в том, что они должны воспитывать политически активных граждан. Грубо говоря, школа должна сделать так, чтобы ребенок имел привычку ходить на митинги, а уже на какие — пусть решает сам.
В Бирмингеме это звучало особенно остро. Ведь важная часть требований протестующих состояла именно в десегрегации школ, то есть дети были прямыми заинтересантами движения. Но даже когда требования не относятся непосредственно к школе, дети всегда больше других заинтересованы в качестве общества, где они вырастут. Руководствуясь этой логикой, команда Кинга (который в это время как раз был в Бирмингемской тюрьме) организовала детский крестовый поход. 2 мая 1963 года более тысячи школьников пропустили уроки и вышли маршем из 16-й Баптистской церки в Бирмингеме, чтобы требовать соблюдения своих прав. Несколько сот из них были арестованы, но на следующий день их вышло еще больше. Власти города решили разогнать марш собаками и водометами, это попало на первые страницу газет (выше — одна из самых известных фотографий того времени), вызвало волну возмущения и в конечном итоге убедило Кеннеди начать работу с Civil Rights Act, который был принят в 1964 году.
А 16-ую Баптистскую церковь в сентябре взорвали во время воскресной школы. Погибли четыре девочки.
💔32❤20🕊6👍2🦄1
Настало время выйти из сумрака
Спасибо всем, кто спрашивал как у меня дела, и простите, что давно не писал. Пришло время объяснить почему, и решить, что делать дальше. Дело в том, что этот канал никогда не задумывался, как возможность блеснуть или поделиться с миром своей мудростью. Он задумывался как способ пропустить через себя тот громадный массив информации и знаний, который обрушился на меня во время моего обучения в Гарварде. Пропуская его через себя, я одновременно делился им с вами, и упорядочивал в своей голове то, что иначе бы в ней совершенно точно перепуталось.
Нетрудно догадаться, что после отъезда из США изменилась и интенсивность, и природа этого массива. На последние шесть месяцев я пропускал через себя в основном свежий ветер Ньюфаундленда (местные ставят ударение на первый слог), запах волос жены, Белградский брутализм и динамичный ассортимент Каленичевского рынка, историю военных преступлений на территории бывшей Югославии, рассказы Элис Манро, а так же большое количество масгуфов на всем протяжении реки Евфрат. Многое из этого, наверное, могло бы найти место в этом канале, но в конечно итоге он был создан не для этого, а посвящен в первую очередь образованию. А ему долгое время не находилось места в моей жизни, и в моей голове. Но в конце 2025-го года это снова изменилось.
В Белграде, куда мы переехали с Катей в августе, я познакомился с группой местных инвесторов, которые недавно приобрели три частные школы, и задумались о том, как их можно развивать. Я предложил им подумать об этом вместе. В итоге, я последний месяц каждый день хожу в школу, разговариваю с учителями, детьми, родителями, пытаясь разобраться кто виноват и что делать. У меня были не очень высокие ожидания от этой работы, но совершенно неожиданно это оказалось страшно интересно. То ли я просто люблю школы (no way!), то ли меня увлекает расследовательский характер этой деятельности, но разбуди меня сейчас в три часа ночи, и я не задумываясь воспроизведу гистограмму распределения AS-grades в июньской экзаменационной сессии за двенадцатый класс.
Я попробую рассказывать здесь о своей работе, и о мыслях, которые приходят вместе с ней. Наверное, тут теперь будет меньше ссылок на двойные слепые исследования, и больше вольных размышлений на тему образования. Простите! Чем богаты, тем и рады. Буду так же стараться писать о чем-то, что меня действительно взволновало.
(на фото — действительно взволновавшая меня нежность случайного лабродуделя в провинции Ньюфаундленд и Лабрадор, Канада)
Спасибо всем, кто спрашивал как у меня дела, и простите, что давно не писал. Пришло время объяснить почему, и решить, что делать дальше. Дело в том, что этот канал никогда не задумывался, как возможность блеснуть или поделиться с миром своей мудростью. Он задумывался как способ пропустить через себя тот громадный массив информации и знаний, который обрушился на меня во время моего обучения в Гарварде. Пропуская его через себя, я одновременно делился им с вами, и упорядочивал в своей голове то, что иначе бы в ней совершенно точно перепуталось.
Нетрудно догадаться, что после отъезда из США изменилась и интенсивность, и природа этого массива. На последние шесть месяцев я пропускал через себя в основном свежий ветер Ньюфаундленда (местные ставят ударение на первый слог), запах волос жены, Белградский брутализм и динамичный ассортимент Каленичевского рынка, историю военных преступлений на территории бывшей Югославии, рассказы Элис Манро, а так же большое количество масгуфов на всем протяжении реки Евфрат. Многое из этого, наверное, могло бы найти место в этом канале, но в конечно итоге он был создан не для этого, а посвящен в первую очередь образованию. А ему долгое время не находилось места в моей жизни, и в моей голове. Но в конце 2025-го года это снова изменилось.
В Белграде, куда мы переехали с Катей в августе, я познакомился с группой местных инвесторов, которые недавно приобрели три частные школы, и задумались о том, как их можно развивать. Я предложил им подумать об этом вместе. В итоге, я последний месяц каждый день хожу в школу, разговариваю с учителями, детьми, родителями, пытаясь разобраться кто виноват и что делать. У меня были не очень высокие ожидания от этой работы, но совершенно неожиданно это оказалось страшно интересно. То ли я просто люблю школы (no way!), то ли меня увлекает расследовательский характер этой деятельности, но разбуди меня сейчас в три часа ночи, и я не задумываясь воспроизведу гистограмму распределения AS-grades в июньской экзаменационной сессии за двенадцатый класс.
Я попробую рассказывать здесь о своей работе, и о мыслях, которые приходят вместе с ней. Наверное, тут теперь будет меньше ссылок на двойные слепые исследования, и больше вольных размышлений на тему образования. Простите! Чем богаты, тем и рады. Буду так же стараться писать о чем-то, что меня действительно взволновало.
(на фото — действительно взволновавшая меня нежность случайного лабродуделя в провинции Ньюфаундленд и Лабрадор, Канада)
❤155🔥77👍29🦄13💊3
Чем я занимаюсь, кто главный человек в школе, и что ущемило мою маскулинность!
Итак, я работаю с группой инвесторов, которые недавно купили частную школу и думают о том, как ее развивать. Моя работа состоит из двух этапов, первый из который является аналитическим, а второй — эвристическим. Это значит, что сначала я пытаюсь проанализировать то, где сейчас находится школа, а на втором этапе — предложить пути ее развития. По сути, пока это просто образовательный консалтинг. Если честно, согласился я на эту работу так, как соглашаются на обычную работу — надо что-то делать, зарабатывать, и пр. И я терпеть не могу профессиональных консультантов. Но в итоге это почему-то оказалось неожиданно увлекательно и интересно!
Первое, что меня очень удивило, это насколько мне оказалось полезным многое из того, что я изучал в Гарварде. Признаюсь, я почему-то ужасно сопротивляюсь этой мысли. Мне не нравится, что я, взрослый человек, чему-то там научился, как будто это принижает мои изначальные способности. Как-то это не по-пацански, понимаете? Ущемлена моя маскулинность! Тем не менее, трудно сопротивляться фактам: в своей работе я не только использую конкретные инструменты, подхваченные мной в прошлом году, но я просто думаю об этой работе иначе, чем думал бы о ней раньше.
Здесь я расскажу только о первом, и самом важном изменении, а именно попытке взглянуть на трансформацию школы через призму теории адаптивного лидерства, о которой я подробно писал здесь, здесь и здесь. Это оказался очень полезный алгоритм ровно для такой работы. Он требует особенного внимания к каждой группе стейкхолдеров, к союзам и противостояниям между ними, к различиям в видении будущего. Именно так я стараюсь разговаривать с учителями, учениками, бывшими сотрудниками школы, видеть за их словами не только их собственную боль или радость, но и чаяния целой группы людей; не только их индивидуальную позицию, но и такой же собственный bias и собственный политический интерес. Каждый мне рассказывает о своей школе.
Адаптивное лидерство так же требует интереса к институциональной истории организации. Этому у меня посвящена отдельная часть анализа. Так, в моем случае, самым важным человеком в школе, определяющим ее быт, этос и академические результаты, оказался не директор, не супердиректор (есть и такой!), не учителя, не родители, а бывший владелец школы, которого я просто никогда не видел. Он давно формально не принимает в школе никакого участия, я не знаю, живет ли он в Белграде, но система продолжает послушно воспроизводить его указания, его ценности, и достигать заложенные им цели.
Наконец, теория так же подразумевает, что настоящие изменения потребуют не только технических, но и адаптивных интервенций. То есть, чтобы мне сделать свою работу хорошо, мне нужно не только убедить новых владельцев последовать моим техническим рекомендациям, мне нужно, чтобы все участники процесса — включая их самих — готовы были сущностно измениться, выучить что-то новое, и отказаться — буквально unlearn — от многого из того, во что они годами верили. Получится это или нет, я не знаю, но именно этот вызов делает мою задачу по настоящему интересной.
(к сожалению, нам до поры до времени придется довольствоваться архивными фото времен моей работы в школе. ни на что не намекающими!)
Итак, я работаю с группой инвесторов, которые недавно купили частную школу и думают о том, как ее развивать. Моя работа состоит из двух этапов, первый из который является аналитическим, а второй — эвристическим. Это значит, что сначала я пытаюсь проанализировать то, где сейчас находится школа, а на втором этапе — предложить пути ее развития. По сути, пока это просто образовательный консалтинг. Если честно, согласился я на эту работу так, как соглашаются на обычную работу — надо что-то делать, зарабатывать, и пр. И я терпеть не могу профессиональных консультантов. Но в итоге это почему-то оказалось неожиданно увлекательно и интересно!
Первое, что меня очень удивило, это насколько мне оказалось полезным многое из того, что я изучал в Гарварде. Признаюсь, я почему-то ужасно сопротивляюсь этой мысли. Мне не нравится, что я, взрослый человек, чему-то там научился, как будто это принижает мои изначальные способности. Как-то это не по-пацански, понимаете? Ущемлена моя маскулинность! Тем не менее, трудно сопротивляться фактам: в своей работе я не только использую конкретные инструменты, подхваченные мной в прошлом году, но я просто думаю об этой работе иначе, чем думал бы о ней раньше.
Здесь я расскажу только о первом, и самом важном изменении, а именно попытке взглянуть на трансформацию школы через призму теории адаптивного лидерства, о которой я подробно писал здесь, здесь и здесь. Это оказался очень полезный алгоритм ровно для такой работы. Он требует особенного внимания к каждой группе стейкхолдеров, к союзам и противостояниям между ними, к различиям в видении будущего. Именно так я стараюсь разговаривать с учителями, учениками, бывшими сотрудниками школы, видеть за их словами не только их собственную боль или радость, но и чаяния целой группы людей; не только их индивидуальную позицию, но и такой же собственный bias и собственный политический интерес. Каждый мне рассказывает о своей школе.
Адаптивное лидерство так же требует интереса к институциональной истории организации. Этому у меня посвящена отдельная часть анализа. Так, в моем случае, самым важным человеком в школе, определяющим ее быт, этос и академические результаты, оказался не директор, не супердиректор (есть и такой!), не учителя, не родители, а бывший владелец школы, которого я просто никогда не видел. Он давно формально не принимает в школе никакого участия, я не знаю, живет ли он в Белграде, но система продолжает послушно воспроизводить его указания, его ценности, и достигать заложенные им цели.
Наконец, теория так же подразумевает, что настоящие изменения потребуют не только технических, но и адаптивных интервенций. То есть, чтобы мне сделать свою работу хорошо, мне нужно не только убедить новых владельцев последовать моим техническим рекомендациям, мне нужно, чтобы все участники процесса — включая их самих — готовы были сущностно измениться, выучить что-то новое, и отказаться — буквально unlearn — от многого из того, во что они годами верили. Получится это или нет, я не знаю, но именно этот вызов делает мою задачу по настоящему интересной.
(к сожалению, нам до поры до времени придется довольствоваться архивными фото времен моей работы в школе. ни на что не намекающими!)
❤56🔥19🦄9👍7💘2
Как отличить хорошую школу от плохой?
Попытка изучить незнакомую школу неизбежно вернула меня к вопросу, а что же такое вообще хорошая школа и как ее отличить от плохой? Куда смотреть? Вроде бы я много видел и таких, и таких, но до сих пор не могу выработать какого-то четкого и исчерпывающего критерия. Инфраструктура? Но я видел по-настоящему плохие школы в шикарных зданиях. Результаты учеников? Но они зависят от селекции не меньше, чем от качества обучения (сколько копий я сломал в спорах о Летово, как "лучшей IB школы")! Есть соблазн сказать, что качества школы измеряется разницей результатов и способностей учеников на входе и на выходе, но во-первых, это опять ущемляет селективные школы, а во-вторых, разница в переходе из восьмедесятого процентиля в девяностый, и из тридцатого в сороковой — это, как говорят у нас в Одессе, две большие разницы!
Может быть, можно спросить детей и родителей, прямых бенефициаров школы? Это тоже не очень хороший способ. Дети очень часто оказываются очарованы посредственными учителями, и все мы помним родительские пикеты в защиту школы 57-й школы, кстати, еще один яркий пример в спорах о качестве школ. Ведь она могла похвастаться и блестящими выпускниками, и учителями, и прекрасным сообществом родителей, хорошей инфраструктурой, традицией...Но в конечном итоге, школа должна измеряться не только ее самыми сильными сторонами, но и самыми слабыми.
Многое можно понять о школе, просто пожив в ней пару недель, внимательно поговорив с учителями, учениками, родителями. Но несмотря на то, что эти впечатления могут быть сильными и показательными, их невозможно преподнести владельцам школы как основания для каких-то реформ. Я могу быть распрекрасным специалистом, но в конечном итоге я человек из другой среды и мне сложно судить, какой должна быть школа в незнакомой мне стране, с незнакомыми мне детьми и родителями.
Поэтому, в своем анализе, я стараюсь отталкиваться не от своих представлений о прекрасном, а собственно от школы, на которую я работаю. Я спрашиваю: есть ли расхождение между тем, что школа берется делать и тем, что она делает? Соблюдаются ли правила, установленные самой школой? Есть ли разница между внутренним оцениванием и внешним? Каковы результаты того или иного элемента школьного устройства, относительно заявленных целей? И уже вокруг ответов на эти вопросы, как вокруг каркаса, я оцениваю школу и тех, кто ей управляет.
Попытка изучить незнакомую школу неизбежно вернула меня к вопросу, а что же такое вообще хорошая школа и как ее отличить от плохой? Куда смотреть? Вроде бы я много видел и таких, и таких, но до сих пор не могу выработать какого-то четкого и исчерпывающего критерия. Инфраструктура? Но я видел по-настоящему плохие школы в шикарных зданиях. Результаты учеников? Но они зависят от селекции не меньше, чем от качества обучения (сколько копий я сломал в спорах о Летово, как "лучшей IB школы")! Есть соблазн сказать, что качества школы измеряется разницей результатов и способностей учеников на входе и на выходе, но во-первых, это опять ущемляет селективные школы, а во-вторых, разница в переходе из восьмедесятого процентиля в девяностый, и из тридцатого в сороковой — это, как говорят у нас в Одессе, две большие разницы!
Может быть, можно спросить детей и родителей, прямых бенефициаров школы? Это тоже не очень хороший способ. Дети очень часто оказываются очарованы посредственными учителями, и все мы помним родительские пикеты в защиту школы 57-й школы, кстати, еще один яркий пример в спорах о качестве школ. Ведь она могла похвастаться и блестящими выпускниками, и учителями, и прекрасным сообществом родителей, хорошей инфраструктурой, традицией...Но в конечном итоге, школа должна измеряться не только ее самыми сильными сторонами, но и самыми слабыми.
Многое можно понять о школе, просто пожив в ней пару недель, внимательно поговорив с учителями, учениками, родителями. Но несмотря на то, что эти впечатления могут быть сильными и показательными, их невозможно преподнести владельцам школы как основания для каких-то реформ. Я могу быть распрекрасным специалистом, но в конечном итоге я человек из другой среды и мне сложно судить, какой должна быть школа в незнакомой мне стране, с незнакомыми мне детьми и родителями.
Поэтому, в своем анализе, я стараюсь отталкиваться не от своих представлений о прекрасном, а собственно от школы, на которую я работаю. Я спрашиваю: есть ли расхождение между тем, что школа берется делать и тем, что она делает? Соблюдаются ли правила, установленные самой школой? Есть ли разница между внутренним оцениванием и внешним? Каковы результаты того или иного элемента школьного устройства, относительно заявленных целей? И уже вокруг ответов на эти вопросы, как вокруг каркаса, я оцениваю школу и тех, кто ей управляет.
❤64👍20🔥10🦄3👏2👀2
К какому будущему должна готовить ребенка школа?
В комментариях мне задали вопрос:
"У меня дочь пошла в первый класс. Выпустится в 2037 году. 2037 год — это довольно аккуратный и консервативный прогноз того, когда настанет AGI, superintelligence и роботы начнут массово заменять людей на работах. Ещё 5 лет назад было вполне понятно к какому будущему должна готовить школа, а сейчас внезапно оказывается, что нет, решительно не понятно. <...> Очень интересно как об этом думают прогрессивные специалисты по школам."
Отвечает прогрессивный специалист, и начну я с банального (сложно не взять такую подачу). Лично у меня 5 лет назад было гораздо больше уверенности в завтрашнем дне и понимания будущего, чем сегодня. Почему-то вопрос о будущем ставится почти всегда в технологическом ключе и никогда — в социальном. А лично мне просто напросто непонятно вырастет ли ребенок, идущий сегодня в школу, в демократическом обществе или в тоталитарном. А от этого, согласитесь, должно зависеть то, чему мы учим ребенка сегодня. Вот я прочел материал Гаазе, неглупого человека, о том, что "Нас ждет фашистский XXI век". Что в этой связи делать школе?
Образование — это всегда ставка на будущее, но все же школьное образование не готовит ребенка к определенной карьере, оно закладывает базу навыков и знаний, которые, по задумке, должны пригодиться ребенку в широком диапазоне жизненных траекторий. Я ничего не знаю про будущее в 2037 году, но моя ставка состоит в том, что человеку в этом году понадобятся:
— умение договариваться с другими людьми
— умение принимать решения и брать на себя ответственность
— понимание собственного тела
— представления об этике или логике
— эмпатия
И наоборот, я могу исключить некоторые навыки и сказать, что способность запоминать или считать в уме будет все менее и менее востребованной. Если спуститься на уровень школьных дисциплин, то я все равно поставлю на математику, потому что без нее управление этими самыми технологиями будет невозможно; или на историю, понимание которой все равно будет нелишне. Наконец, образование имеет не только утилитарную ценность, оно ценно само по себе. Любовь к литературе или к языкам, понимание искусства обогащает жизнь ребенка безотносительно того, что он будет их как-то "использовать". Они просто позволят ему прожить более насыщенную, более осмысленную жизнь.
И если я могу дать один совет родителям или школам, то он будет такой: не пытайтесь угадать будущее. Оно в любом случае окажется непредсказуемым. Попробуйте для начала заглянуть в самого ребёнка, потому что он — такой же непредсказуемый микрокосмос. Очень многие родители и школы на самом деле терпят неудачу не потому, что не смогли угадать, каким будет мир через 20 лет, а потому, что не сумели разглядеть и поддержать способности, интересы и темперамент ребёнка, который уже перед ними. А это — самый верный способ повысить вероятность того, что ребенок проживет не только успешную, но и счастливую жизнь.
В комментариях мне задали вопрос:
"У меня дочь пошла в первый класс. Выпустится в 2037 году. 2037 год — это довольно аккуратный и консервативный прогноз того, когда настанет AGI, superintelligence и роботы начнут массово заменять людей на работах. Ещё 5 лет назад было вполне понятно к какому будущему должна готовить школа, а сейчас внезапно оказывается, что нет, решительно не понятно. <...> Очень интересно как об этом думают прогрессивные специалисты по школам."
Отвечает прогрессивный специалист, и начну я с банального (сложно не взять такую подачу). Лично у меня 5 лет назад было гораздо больше уверенности в завтрашнем дне и понимания будущего, чем сегодня. Почему-то вопрос о будущем ставится почти всегда в технологическом ключе и никогда — в социальном. А лично мне просто напросто непонятно вырастет ли ребенок, идущий сегодня в школу, в демократическом обществе или в тоталитарном. А от этого, согласитесь, должно зависеть то, чему мы учим ребенка сегодня. Вот я прочел материал Гаазе, неглупого человека, о том, что "Нас ждет фашистский XXI век". Что в этой связи делать школе?
Образование — это всегда ставка на будущее, но все же школьное образование не готовит ребенка к определенной карьере, оно закладывает базу навыков и знаний, которые, по задумке, должны пригодиться ребенку в широком диапазоне жизненных траекторий. Я ничего не знаю про будущее в 2037 году, но моя ставка состоит в том, что человеку в этом году понадобятся:
— умение договариваться с другими людьми
— умение принимать решения и брать на себя ответственность
— понимание собственного тела
— представления об этике или логике
— эмпатия
И наоборот, я могу исключить некоторые навыки и сказать, что способность запоминать или считать в уме будет все менее и менее востребованной. Если спуститься на уровень школьных дисциплин, то я все равно поставлю на математику, потому что без нее управление этими самыми технологиями будет невозможно; или на историю, понимание которой все равно будет нелишне. Наконец, образование имеет не только утилитарную ценность, оно ценно само по себе. Любовь к литературе или к языкам, понимание искусства обогащает жизнь ребенка безотносительно того, что он будет их как-то "использовать". Они просто позволят ему прожить более насыщенную, более осмысленную жизнь.
И если я могу дать один совет родителям или школам, то он будет такой: не пытайтесь угадать будущее. Оно в любом случае окажется непредсказуемым. Попробуйте для начала заглянуть в самого ребёнка, потому что он — такой же непредсказуемый микрокосмос. Очень многие родители и школы на самом деле терпят неудачу не потому, что не смогли угадать, каким будет мир через 20 лет, а потому, что не сумели разглядеть и поддержать способности, интересы и темперамент ребёнка, который уже перед ними. А это — самый верный способ повысить вероятность того, что ребенок проживет не только успешную, но и счастливую жизнь.
❤123❤🔥31👍12🦄7👌1
Мой друг Саша Поливанов попросил написать в его канал текст о книжках Джулии Дональдсон и Акселя Шеффлера, авторов Груффало. Прочитайте текст, и не забудьте поучаствовать в Сашином опросе!
Forwarded from Очень хорошо
Итак, мемуар Вани:
Мне на глаза попался спор о том, чтобы какая из книжек Джулии Дональдсон с иллюстрациями Акселя Шеффлера, авторов Груффало, — самая лучшая. Я не могу не высказаться по этому вопросу. Во-первых, потому что издавна считаю себя специалистом именно в этом вопросе. Еще в 2013 году я даже специально ездил в Эдинбург, чтобы попасть на выставку оригинальных эскизов к их книгам. А во-вторых потому, что на этот вопрос есть простой и не подлежащий сомнению ответ. Их самая лучшая книга — это "Улитка и Кит".
Здесь сразу необходимо сделать важный дисклеймер. Как и с любым поэтическим произведением, качество любой из этих книг зависит не только от автора, но и от переводчика. Огромная заслуга в том, какими мы знаем Груффало или Улитку, принадлежит их переводчику Марине Бородицкой. Именно она придумала очаровательные и неподражаемые рифмы "груфалло/понюффало" или обороты "улитка — пустилась довольно прытко". Я прочел эти книги сначала по-русски, и когда потом взял в руки оригинал, был откровенно разочарован. Ничего подобного я в них не нашел. Такое же впечатление произвели на меня книги Дональдсон, переведенные не Бородицкой (например, "Верхом на помеле"). Изюминки в них уже нет. Позже, работая в школе, я специально пригласил Бородицкую рассказать о своих стихах нашим ученикам. Но на самом деле только для того, чтобы прикоснуться к кумиру!
Как отцу единственной дочери, мне была близка тема Груфффло и его дочурки. Но все-таки "Улитка и Кит" — это совершенно другой коленкор. Она просто поднимает темы более высокого порядка: несбыточность мечты, природа силы и слабости, умение рисковать и брать на себя ответственность, гуманизм. Поднимает их с юмором и пронзительностью, вплоть до того, что моя дочь перестала меня просить читать ей эту книгу, потому что каждый раз, когда я ее читал, я начинал реветь как ребенок. Это до сих пор самый надежный способ выбить из меня слезу.
Но книга дорога мне еще и по другой причине. Как улитка, я всегда мечтал увидеть весь мир, отправиться к айсбергам и вулканам. Но когда в 2023 году я уже сдал свою московскую квартиру, купил билеты в Южную Америку и изучил расписание барж на Амазонке, я неожиданно встретил в Москве девушку, в которую ужасно влюбился. Не зная, как поступить, я был почти что в отчаянии! Когда вдруг понял, что решение лежит у меня на ладони. Перевоплотившись в кита, я предложил ей стать улиткой, бедная девушка согласилась, и мы провели много месяцев, путешествуя по джунглям Суринама и Венесуэлы, Гвианы и Тринидад и Тобаго, Колумбии и Панамы. А потом и поженились.
Мне на глаза попался спор о том, чтобы какая из книжек Джулии Дональдсон с иллюстрациями Акселя Шеффлера, авторов Груффало, — самая лучшая. Я не могу не высказаться по этому вопросу. Во-первых, потому что издавна считаю себя специалистом именно в этом вопросе. Еще в 2013 году я даже специально ездил в Эдинбург, чтобы попасть на выставку оригинальных эскизов к их книгам. А во-вторых потому, что на этот вопрос есть простой и не подлежащий сомнению ответ. Их самая лучшая книга — это "Улитка и Кит".
Здесь сразу необходимо сделать важный дисклеймер. Как и с любым поэтическим произведением, качество любой из этих книг зависит не только от автора, но и от переводчика. Огромная заслуга в том, какими мы знаем Груффало или Улитку, принадлежит их переводчику Марине Бородицкой. Именно она придумала очаровательные и неподражаемые рифмы "груфалло/понюффало" или обороты "улитка — пустилась довольно прытко". Я прочел эти книги сначала по-русски, и когда потом взял в руки оригинал, был откровенно разочарован. Ничего подобного я в них не нашел. Такое же впечатление произвели на меня книги Дональдсон, переведенные не Бородицкой (например, "Верхом на помеле"). Изюминки в них уже нет. Позже, работая в школе, я специально пригласил Бородицкую рассказать о своих стихах нашим ученикам. Но на самом деле только для того, чтобы прикоснуться к кумиру!
Как отцу единственной дочери, мне была близка тема Груфффло и его дочурки. Но все-таки "Улитка и Кит" — это совершенно другой коленкор. Она просто поднимает темы более высокого порядка: несбыточность мечты, природа силы и слабости, умение рисковать и брать на себя ответственность, гуманизм. Поднимает их с юмором и пронзительностью, вплоть до того, что моя дочь перестала меня просить читать ей эту книгу, потому что каждый раз, когда я ее читал, я начинал реветь как ребенок. Это до сих пор самый надежный способ выбить из меня слезу.
Но книга дорога мне еще и по другой причине. Как улитка, я всегда мечтал увидеть весь мир, отправиться к айсбергам и вулканам. Но когда в 2023 году я уже сдал свою московскую квартиру, купил билеты в Южную Америку и изучил расписание барж на Амазонке, я неожиданно встретил в Москве девушку, в которую ужасно влюбился. Не зная, как поступить, я был почти что в отчаянии! Когда вдруг понял, что решение лежит у меня на ладони. Перевоплотившись в кита, я предложил ей стать улиткой, бедная девушка согласилась, и мы провели много месяцев, путешествуя по джунглям Суринама и Венесуэлы, Гвианы и Тринидад и Тобаго, Колумбии и Панамы. А потом и поженились.
❤53🔥22🦄8😭3💘1
Мемуары Цвейга, австрийская школа и Екатерина Михайловна Шульман
Давно хотел прочитать мемуары Цвейга, и вот, наконец, дошли руки. Невеселое чтиво для таких же невеселых дней. Прочитать Цвейга я хотел потому, что его опыт как будто созвучен нашему. Он вырос в благополучной, спокойной Австрии, бывшей в то время столицей огромной империи, но это благополучие было сначала разрушено первой мировой войной, а потом окончательно погребено второй. Его жизнь разделилась на "до" и "после", и в этой связи многое, что описывает Цвейг, узнается с неожиданностью точностью: наивность и обособленность интеллигенции, которая не ожидала первую мировую войну, так же как мы — войну с Украиной; народное единение по обе стороны фронта; восторженность первых добровольцев («на Рождество мы будем дома»); отмену культуры (запрет Моцарта в Париже и Шекспира — в Берлине); первые проявления фашизма, политические убийства и беспечную жизнь европейских столиц; очень похожий опыт беженца — из Австрии Цвейг был изгнан как чужак и "плохой немец", но в Англии он тоже оказался чужим и плохим немцем — почти как многие русские сейчас в Европе.
Но отдельно меня зацепило то, как Цвейг описывает свои школьные годы в Австрии второй половины XIX века:
“Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всевозрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма. Не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь был «весел и счастлив» в этом размеренном, бессердечном и бездуховном школьном распорядке, который основательно отравлял нам прекраснейшую, самую беспечную пору жизни <…> школа была для нас воплощением насилия, мучений, скуки, местом, в котором необходимо поглощать точно отмеренными порциями «знания, которые знать не стоит», которые мы воспринимали как что-то не имеющее ни малейшего отношения ни к реальной действительности, ни к нашим личным интересам. Это было тупое, унылое учение не для жизни, а ради самого учения, которое нам навязывала старая педагогика."
Прошло 150 лет, а в этом описании и сегодня многие узнают свою школу! Но гораздо интереснее, как Цвейг объясняет почему школа была именно такой:
“Лишь гораздо позднее мне стало ясно, что этот сухой и бездушный метод воспитания молодежи отражал не столько равнодушное отношение государства, сколько определенную – разумеется, тщательно скрываемую – установку. Окружавший нас мир, все свои помыслы сосредоточивший исключительно на фетише самосохранения, не любил молодежи, более того – относился к молодежи подозрительно. <…>Австрия во главе с ее старым императором, управляемая старыми министрами, была старым государством, которое надеялось сохранить свое положение в Европе без каких-либо усилий, исключительно неприятием любых радикальных изменений; молодые люди, всегда стихийно жаждущие скорых и коренных перемен, считались поэтому сомнительным элементом”
И снова — очень похоже! Сегодня тоже империями управляют старики, которые думают о только том, чтобы сохранить статус кво, не любят молодых людей и боятся их. Очень похоже Екатерина Михайловна Шульман описывала причины вторжения в Украину в своей последней — знаменитой в узких кругах — лекции в России в марте 2022 года. Невольно задумаешься о необходимости ограничивать избирательный возраст не только минимальными значениями, но и максимальными.
Давно хотел прочитать мемуары Цвейга, и вот, наконец, дошли руки. Невеселое чтиво для таких же невеселых дней. Прочитать Цвейга я хотел потому, что его опыт как будто созвучен нашему. Он вырос в благополучной, спокойной Австрии, бывшей в то время столицей огромной империи, но это благополучие было сначала разрушено первой мировой войной, а потом окончательно погребено второй. Его жизнь разделилась на "до" и "после", и в этой связи многое, что описывает Цвейг, узнается с неожиданностью точностью: наивность и обособленность интеллигенции, которая не ожидала первую мировую войну, так же как мы — войну с Украиной; народное единение по обе стороны фронта; восторженность первых добровольцев («на Рождество мы будем дома»); отмену культуры (запрет Моцарта в Париже и Шекспира — в Берлине); первые проявления фашизма, политические убийства и беспечную жизнь европейских столиц; очень похожий опыт беженца — из Австрии Цвейг был изгнан как чужак и "плохой немец", но в Англии он тоже оказался чужим и плохим немцем — почти как многие русские сейчас в Европе.
Но отдельно меня зацепило то, как Цвейг описывает свои школьные годы в Австрии второй половины XIX века:
“Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всевозрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма. Не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь был «весел и счастлив» в этом размеренном, бессердечном и бездуховном школьном распорядке, который основательно отравлял нам прекраснейшую, самую беспечную пору жизни <…> школа была для нас воплощением насилия, мучений, скуки, местом, в котором необходимо поглощать точно отмеренными порциями «знания, которые знать не стоит», которые мы воспринимали как что-то не имеющее ни малейшего отношения ни к реальной действительности, ни к нашим личным интересам. Это было тупое, унылое учение не для жизни, а ради самого учения, которое нам навязывала старая педагогика."
Прошло 150 лет, а в этом описании и сегодня многие узнают свою школу! Но гораздо интереснее, как Цвейг объясняет почему школа была именно такой:
“Лишь гораздо позднее мне стало ясно, что этот сухой и бездушный метод воспитания молодежи отражал не столько равнодушное отношение государства, сколько определенную – разумеется, тщательно скрываемую – установку. Окружавший нас мир, все свои помыслы сосредоточивший исключительно на фетише самосохранения, не любил молодежи, более того – относился к молодежи подозрительно. <…>Австрия во главе с ее старым императором, управляемая старыми министрами, была старым государством, которое надеялось сохранить свое положение в Европе без каких-либо усилий, исключительно неприятием любых радикальных изменений; молодые люди, всегда стихийно жаждущие скорых и коренных перемен, считались поэтому сомнительным элементом”
И снова — очень похоже! Сегодня тоже империями управляют старики, которые думают о только том, чтобы сохранить статус кво, не любят молодых людей и боятся их. Очень похоже Екатерина Михайловна Шульман описывала причины вторжения в Украину в своей последней — знаменитой в узких кругах — лекции в России в марте 2022 года. Невольно задумаешься о необходимости ограничивать избирательный возраст не только минимальными значениями, но и максимальными.
❤42💔19👍11😁1🦄1
Приехав в Гаагу, наудачу написал Тео Янсену
Его адрес был в моей телефонной книжке с тех пор, как я привозил его пляжных чудовищ на фестиваль Политехнического музея в 2014 году. Но с тех пор я ни разу не пользовался этим номером, и был не уверен, что Тео вспомнит меня, а если вспомнит — ответит. Но он не только ответил, но и позвал к себе домой, и провел с нами полтора часа в своей гостиной, с панорамным видом на его любимое Северное море, на Гаагские дюны и на прогуливающихся по ним в шквальный ветер и дождь собачников.
Тео принял нас невероятно тепло, душевно, без всякого пафоса. Он с большим интересом рассказывал нам о своем детстве, прошедшим здесь же, в нескольких километрах выше по побережью; о маленькой гостинице, которой владела его мать, зимой она пустовала, а летом Тео и семь его братьев вынуждены были спать на надувных матрацах в одной и той же комнате на первом этаже, потому что остальные занимали постояльцы; утром мать приходила и выпускала воздух из матрацев, чтобы выгнав детей поставить там столы и предложить гостям завтрак.
Он рассказал о своем искусстве, о том, что больше всего на него, как на художника, повлияли две вещи — книга Докинза "Слепой часовщик" и запись второго концерта Рахманинова в исполнении Рихтера. Что искусство его в Нидерландах вовсе не считается никаким искусством, и что музеи не только не стремятся купить его работы, но наоборот в отдельных случаях даже ищут возможности избавиться от них — ведь они занимают так много свободного места!
Он не раз, и совершенно спокойно, говорил о смерти, о своем наследии, о необходимости привести дела в порядок, чтобы не обременять ими своих детей, которые уж точно не захотят разбираться, что делать с сотней пластиковых тварей, созданных за последние 30 лет. Свою мастерскую, едва ли нужную городу Гааге, он предложил отдать на съедение песку и плющу, и представлял ее через тридцать лет, как руины цивилизации Майя, символизирующие великолепие достижений человеческого разума, но и то как быстро эти достижения становятся никому не нужны.
Особенный человек и особенная встреча!
Его адрес был в моей телефонной книжке с тех пор, как я привозил его пляжных чудовищ на фестиваль Политехнического музея в 2014 году. Но с тех пор я ни разу не пользовался этим номером, и был не уверен, что Тео вспомнит меня, а если вспомнит — ответит. Но он не только ответил, но и позвал к себе домой, и провел с нами полтора часа в своей гостиной, с панорамным видом на его любимое Северное море, на Гаагские дюны и на прогуливающихся по ним в шквальный ветер и дождь собачников.
Тео принял нас невероятно тепло, душевно, без всякого пафоса. Он с большим интересом рассказывал нам о своем детстве, прошедшим здесь же, в нескольких километрах выше по побережью; о маленькой гостинице, которой владела его мать, зимой она пустовала, а летом Тео и семь его братьев вынуждены были спать на надувных матрацах в одной и той же комнате на первом этаже, потому что остальные занимали постояльцы; утром мать приходила и выпускала воздух из матрацев, чтобы выгнав детей поставить там столы и предложить гостям завтрак.
Он рассказал о своем искусстве, о том, что больше всего на него, как на художника, повлияли две вещи — книга Докинза "Слепой часовщик" и запись второго концерта Рахманинова в исполнении Рихтера. Что искусство его в Нидерландах вовсе не считается никаким искусством, и что музеи не только не стремятся купить его работы, но наоборот в отдельных случаях даже ищут возможности избавиться от них — ведь они занимают так много свободного места!
Он не раз, и совершенно спокойно, говорил о смерти, о своем наследии, о необходимости привести дела в порядок, чтобы не обременять ими своих детей, которые уж точно не захотят разбираться, что делать с сотней пластиковых тварей, созданных за последние 30 лет. Свою мастерскую, едва ли нужную городу Гааге, он предложил отдать на съедение песку и плющу, и представлял ее через тридцать лет, как руины цивилизации Майя, символизирующие великолепие достижений человеческого разума, но и то как быстро эти достижения становятся никому не нужны.
Особенный человек и особенная встреча!
❤95🤯7👍6👏6🔥5🦄5
Работа с данными, спор с гистограммой и что же самое полезное в образовании
Как я уже говорил, в новой работе мне на удивление пригодилось многое из того, что я изучал в Гарварде, и одним из самых полезных навыков стало умение работать с данными. Я никогда не умел программировать, и одним из первых курсов, на которые я записался, стал Introductory and Intermediate Statistics for Educational Research. Позже я взял более прикладной курс Making Data Count. Еще в самом начале своего обучения, работая с первыми большими массивами, выстраивая хитроумные регрессии, контролируя то одну, то другую переменную, я был уверен, что в работе и жизни мне это никогда не пригодится. Прошло всего полгода — и оказалось, что так оно и есть! Однако пригодилось другое, чему тебя обучали между строк, как бы исподтишка: интерес к данным, умение увидеть в них истории и нарративы, а также использовать эти нарративы для принятия конкретных управленческих решений.
Когда я работал директором школы, признаюсь, я почти не пользовался данными. Мне казалось, что, во-первых, я знаю школу вдоль и поперек; во-вторых, что школа недостаточно большая, чтобы работа с данными имела смысл; а в-третьих, что мне просто не надо никого убеждать принять то или иное решение — в школе я был директором и представителем учредителя одновременно. Но когда я стал консультировать владельцев других школ, оказалось, что без данных — никуда. Скажем, мне оказалось невероятно полезным поговорить с учителями школы, на которую я работаю. Я провел подробное интервью с каждым учителем, работающим в этой школе (больше 30!). Но хотя эти разговоры были содержательными и полезными, у этой полезности был естественный предел — учителя рассказывали похожие истории с одного и того же ракурса. Данные же позволяют этот предел преодолеть:
— Данные о посещаемости или годовом распределении отметок позволяют увидеть картину в целом, причем картину беспристрастную
— Они позволяют увидеть не только настоящее организации, но и ее прошлое, увидеть сегодняшнюю ситуацию в динамике
— Хорошие данные — это очень мощный аргумент в разговоре с владельцами школы. Легко спорить с мнением учителя или консультанта, но очень сложно — с гистограммой
Последнее наблюдение: в образовании самым ценным зачастую оказываются не те или иные знания или даже навыки, а установки, привычки, которые мы приобретаем. Хорошая привычка (например, внимательность к данным), привитая школой смолоду, на дистанции даст несоизмеримо больше, чем содержание всех на свете учебников. Но и учебниках, конечно, есть кое какая польза.
(К сожалению, не могу дать пример гистограммы, сооруженной для нынешних заказчиков, поэтому даю пример из своей университетской работы)
Как я уже говорил, в новой работе мне на удивление пригодилось многое из того, что я изучал в Гарварде, и одним из самых полезных навыков стало умение работать с данными. Я никогда не умел программировать, и одним из первых курсов, на которые я записался, стал Introductory and Intermediate Statistics for Educational Research. Позже я взял более прикладной курс Making Data Count. Еще в самом начале своего обучения, работая с первыми большими массивами, выстраивая хитроумные регрессии, контролируя то одну, то другую переменную, я был уверен, что в работе и жизни мне это никогда не пригодится. Прошло всего полгода — и оказалось, что так оно и есть! Однако пригодилось другое, чему тебя обучали между строк, как бы исподтишка: интерес к данным, умение увидеть в них истории и нарративы, а также использовать эти нарративы для принятия конкретных управленческих решений.
Когда я работал директором школы, признаюсь, я почти не пользовался данными. Мне казалось, что, во-первых, я знаю школу вдоль и поперек; во-вторых, что школа недостаточно большая, чтобы работа с данными имела смысл; а в-третьих, что мне просто не надо никого убеждать принять то или иное решение — в школе я был директором и представителем учредителя одновременно. Но когда я стал консультировать владельцев других школ, оказалось, что без данных — никуда. Скажем, мне оказалось невероятно полезным поговорить с учителями школы, на которую я работаю. Я провел подробное интервью с каждым учителем, работающим в этой школе (больше 30!). Но хотя эти разговоры были содержательными и полезными, у этой полезности был естественный предел — учителя рассказывали похожие истории с одного и того же ракурса. Данные же позволяют этот предел преодолеть:
— Данные о посещаемости или годовом распределении отметок позволяют увидеть картину в целом, причем картину беспристрастную
— Они позволяют увидеть не только настоящее организации, но и ее прошлое, увидеть сегодняшнюю ситуацию в динамике
— Хорошие данные — это очень мощный аргумент в разговоре с владельцами школы. Легко спорить с мнением учителя или консультанта, но очень сложно — с гистограммой
Последнее наблюдение: в образовании самым ценным зачастую оказываются не те или иные знания или даже навыки, а установки, привычки, которые мы приобретаем. Хорошая привычка (например, внимательность к данным), привитая школой смолоду, на дистанции даст несоизмеримо больше, чем содержание всех на свете учебников. Но и учебниках, конечно, есть кое какая польза.
(К сожалению, не могу дать пример гистограммы, сооруженной для нынешних заказчиков, поэтому даю пример из своей университетской работы)
👍19❤10🤔2💯2🦄2