Когда-то в прошлом десятилетии собирался биобиблиографический словарь современных поэтов, поданных в контексте особенностей их поэтического субъекта. Словарь так и не вышел, но написанные для него статьи остались. Я решил опубликовать их тут тремя разными постами. Первый:

ШИШ БРЯНСКИЙ

В нежном мареве: Стихотворения. Тверь, 2001
Стихотворения Тверь, 2003

Поэтика Шиша Брянского построена на карнавализации, эпатирующем соединении стилистически сниженных фольклорных элементов и элитарного культурного контекста. С одной стороны, в формировании субъекта участвует псевдодревнерусская семиотика язычества или двоеверия («Я — костёр Сварога»), прежде всего, поддерживающая ассоциации с фигурой юродивого, с другой стороны, субъектность включает и многочисленные отсылки к персоналиям современных интеллектуалов (Н. Брагинская, В. Паперный, О. Седакова) и популярным в их среде текстам (поэзия И. Бродского).

Образ юродивого («Моя юродивая лира / Звенит в терновом Серце мира») поддерживается множеством локальных парадоксов, среди которых одновременное осознание субъектом себя как маленького человека («Мъне синица рассказала / На Сионских горах, / Что Я чорный ломтик сала, / Что Я прах, что Я прах») и ощущение богоизбранности («Снидет Бог и скажет: “Не трогай его – / Это Мой Шиш”»). Много места уделено сложным отношениям субъекта и Бога, между которыми происходит непрерывное взаимодействие, при этом субъект оказывается как на стороне Всевышнего, так и противопоставлен и Ему, и олицетворяемому Им вселенскому добру, что, впрочем, мыслится, скорее, как результат некоторой онтологической случайности, а не преднамеренное злодейство. Декорациями к этим и многим другим проявлениям активности субъекта часто служит загробный мир.

В текстах Шиша Брянского как часть общей эпатажной стратегии эксплуатируется национальная тематика, табуированная в среде интеллектуалов: «И в освящённом сердце сдохнет / Сифошный Жыд»; «Евреев надо всех расстрелять». По всей видимости, с нарушением табу, с конфликтным отношением к адресату связан и псевдоним: «шиш» здесь появляется как жест агрессивного несогласия, подкреплённый дополнительными народными ассоциациями.

К парадоксам субъектности также относятся, с одной стороны, предельно выраженная телесность («Сохлый ум крошится, вытекает глаз»), часто сопряжённая с идеей разрушения тела, с другой, постоянно фигурирующие знаки высокой культуры («Сыграй, сыграй мне Баха», «От тёмнаго Эреба»). В конфликт с последними вступает и принципиально эрративная авторская манера правописания, также снижающая стиль, добавляющая как искусственное впечатление неграмотности субъекта, так и ощущение общей неустроенности, «перекошенности» поэтического мира.

В стихотворениях мы видим и другие проявления языковой игры, связанной с нарочитым нарушением литературной нормы. Создание этих эффектов продуманно опирается на профессиональную лингвистическую подготовку автора, специалиста по сравнительно-историческому языкознанию. Так, произведение «Гарчышники» точно воспроизводит белорусские языковые особенности: «Мамка мне Гарчышники паставила, / Акцябровую вдахнула хмурасць».

Напряжённая внутренняя парадоксальность субъекта побуждает читателя к восприятию текста как несерьёзного, результата иронии и филологической игры. В то же время хорошо прочитываемая экзальтированность текстов, часто поддержанная обсценной лексикой, не позволяют свести авторскую интенцию к шутке:

Мне взрежет вены гневный Бог
На дне арктической кастрюли
И хлынут огненные струи
В мордовский дёрн, в лопарский мох.

Таким образом, ещё одной парадоксально снятой оппозицией оказывается оппозиция между экстатическим напряжением, в котором пребывает субъект, и холодной рассудочностью в принципах организации произведения. В итоге текст воспринимается в серьёзном диапазоне как трагическая клоунада, а смеховое начало играет подчинённую роль.

#субъект

Впрочем, такая модель восприятия принята не всеми. В одном из поздних стихотворений Лев Лосев, упрощая поэтику Шиша Брянского, изобразил его и исполнителя его песен Псоя Короленко типичными поверхностными постмодернистами:

Крылышкуя, кощунствуя, рукосуя,
наживаясь на нашем несчастье,
деконструкторы в масках Шиша и Псоя
разбирают стихи на запчасти

Щiръ Убещщурской о стихах Шиша Брянского. Брянский Вариант // textonly № 9.

Сам Шиш с текстом, кстати, ознакомился, и выразился в том духе, что ну, каждый имеет право на свое мнение.

#субъект

Второй:

ЯРОСЛАВ МОГУТИН

Упражнения для языка. Стехи о любви и ненависти. New York, 1997.
Америка в моих штанах - Тверь: Kolonna Publications, 1999
СУПЕРМОГУТИН. SS: Sверхчеловеческие Sупертексты. СУПЕРКНИГА О СЕКСЕ НАСИЛИИ И СМЕРТИ - New York: [издание автора], 2000
Термоядерный мускул. Испражнения для языка: избранные тексты. М.: НЛО, 2001

Интенционально поэзия Могутина построена на эпатировании, в котором задействованы предельно откровенный физиологизм, переходящее границы самовозвеличивание, намеренное нарушение конвенциональных социальных табу (позитивное восприятие национал-социализма), развенчание социально значимых мифов ("сорок лет назад гагарина засунули в скафандр...").

В то же время за всем этим кроется цельный и последовательный поэтический субъект. В его структуре с бранной лексикой и подчёркнутой телесностью контрастно сочетается элегическое начало. План выражения всегда медитативно-рефлектирующий, субъект оказывается склонен к обобщениям, представляемым как житейская мудрость многое повидавшего человека:

А все-таки секс с женщиной это забавная штука
каждый настоящий мужчина должен попробовать
это хоть раз в жизни как это ни дико звучит

На этом уровне также работает эффект обманутого ожидания, отчасти созвучного эпатажу, так как традиционно в культуре часто проявляющиеся в текстах Могутина мотивы (сперма, рвота, испражнения, насилие) связываются с экзальтированностью, из поэтики Могутина практически исключённой.

Важной темой поэзии Могутина выступает гомосексуальность субъекта, представляемая как сама собой разумеющаяся жизненная норма. На пике популярности поэзии Могутина, пришедшейся на 90-е годы и отмеченной премией Андрея Белого (2000), эта тематика также могла быть эпатирующей не привыкшую к ней публику. Часто в гомосексуальный контекст конвертируются традиционные чувственные отношения: «Ты устал/Ты кладешь голову мне на плечо...».
На фоне современной ему поэзии отдельного упоминания требуют весьма редкие случаи интертекстуальных отсылок. Субъект не заигрывает с культурным наследием, а редкие случаи ссылок на другие тексты окрашены либо специфическим раздражающим с точки зрения социальных конвенций выбором ("триумф боли"), либо поставлены в обсценный контекст: "И вот опять мне снится что Есенин/И что в лесах средь бела дня/Россия встала на колени/И отсосала у меня". При этом наибольшее влияние с точки зрения выбора тем и приёмов на поэтику Могутина оказало творчество У. Берроуза.

Поэтический субъект Могутина видит вселенную вторичной конструкцией, построенной вокруг его персоналии. На особенный статус своего эго указывают и эксперименты с псевдонимом, прозрачно восходящим к фамилии автора (Супермогутин и Гипермогутин, в тексте передаются в верхнем регистре): "у меня на груди вскипали зловещие буквы ГИПЕРМОГУТИН".
Наиболее востребованной формой в поэзии Могутина выступает верлибр, хотя это не исключает и более традиционных способов метрической организации вроде рифмованного дольника ("Гимн путешественников").

#субъект

Третий:

ВСЕВОЛОД ЗЕЛЬЧЕНКО

Коллаж СПб.: Нотабене, 1991.
Из Африки. Стихотворения. М.: АРГО-РИСК, 1994.
Войско. Стихотворения. СПб.: Пушкинский фонд, 1997.

Поэтический субъект в стихах Зельченко существует в ситуации предельного сближения мифологем мировой культуры и бытовых реалий. Подчёркнутый интеллектуализм интертекстуальных отсылок обрамляется печальной иронией, часто облекаемой в форму эпитафии:

И свинцовый балласт над твоей головой
Укрепят двадцатифунтовой,
И сойдутся к изножью тунгус и калмык
Вдохновенный твердить волапюк

Прочитываемая здесь отсылка к "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." не единственная в корпусе Зельченко ("Дальнее имя мусоля губами на гиблом ветру,/Я ускользну, уцелею, я весь не умру"), а вариации на тему жанра эпитафии составили в его поэзии специальный цикл "Русский Спун-ривер".

Наиболее частыми объектами цитирования у Зельченко выступают тексты Пушкина (очень замысловато обыгранные: "Я лорду-маршалу отдана/И буду ему верна -/Порукой тому..."), литераторы русского модернизма (В. Набоков, В. Ходасевич), англоязычные авторы. Одновременно с этим эстетизируются сами персоналии поэтов, приобретая собственное значение как культурные артефакты ("Ходасевич в Венеции", "Футуристы в 1913 году"). Особенное место в этом ряду занимают произведения, традиционно относимые к детской литературе ("Алиса в Стране чудес", стихи С. Михалкова). Их введение в доминанты культурного кода позволяет особенным образом выстроить отношения с воспринятой через детство сказочностью и усилить впечатление "одомашненности" литературного наследия:

Я вижу дом, в котором рос,
И тот похвальный лист,
Что заполнял майор Мак-Росс,
Изысканный стилист;

Кэрролл оказывается близок Зельченко и как каламбурист и экспериментатор в области введения в художественную структуру языковой игры:

О бойся полиглота, сын, он в самом деле дик,
В его груди заумный рык бушует, как хамсин!

Для поэтики Зельченко свойственно нарочитое обыгрывание поэтической техники. Мы наблюдаем использование редких в русской поэзии и поэтому обращающих на себя внимание строфических форм (терцет с полной рифмовкой в "Cantus nervorum"), которые производят впечатление особенной эстетизированности и неопределённых отсылок к западноевропейской литературной традиции. Аналогичное поэтическое напряжение создаётся за счёт тщательно подобранного сочетания приёмов: строгое следование силлабо-тонике задаёт как бы шаблонизированный вектор восприятия текста, но редкая консонантная рифма нарушает инерцию ("Баллада").

#субъект

Дорогие все, среди читателей этого канала наверняка много людей, не чуждых культуре и увлеченных языками. Не в качестве рекламы, а потому что хочется помочь инициативе моих добрых друзей из центра «Сэфер» (вот их канал, кстати), обращаю ваше внимание на то, что там можно учить языки, как современные, так и древние, что, конечно, звучит особенно захватывающе для историка культуры.

Курсы, к сожалению, платные. Раньше были бесплатными, но жизнь, как вы знаете, усложнилась. Специально про это говорю, чтобы не было впечатления, что основная цель тут подзаработать. Все как раз наоборот, цель просветительская, и если бы была возможность, то деньги в этой схеме не участвовали бы. Но такой возможности, увы, нет.

Занятия в Zoom 2 раза в неделю.

Все условия тут. Там есть всякие скидки и прочие конфигурации. Посмотрите, пожалуйста. А вдруг?

Ибо сказано: держи ноги в тепле, голову в холоде, а язык за зубами

Это спор историков и филологов между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы

Отчего же. Вот так вот с помощью цифрового подхода и разрешим. Историки победили.

— А знаешь, как в Санкт-Петербурге называют четвертьпудового единорога?
— Что, они не зовут его четвертьпудовый единорог?
— У них там метрическая система. Они вообще там не понимают, что за хрен четверть пуда.

Вообще-то в целом я скорее против социологической трактовки искусства и считаю, что она обедняет и спрямляет то содержание, которое «зашито» в художественном тексте («текст» здесь в широком смысле). Но иногда на глаза попадаются какие-то закономерности, которые кажутся любопытными. Весной я кратко перекинулся несколькими репликами с одним знакомым социологом по поводу фильма «Гараж». Этот разговор подтолкнул меня к тому, чтобы посмотреть на фильм глазами социолога, и я понял, что мое восприятие еще, вероятно, с детства сопровождается наблюдением, далеко не сразу отрефлектированным. С самого еще раннего просмотра меня, как говорится, цепляло то, что иерархия в гаражном кооперативе совершенно параллельна, то есть внеположена, управленческой иерархии Института. Да, заместитель председателя кооператива — это и одновременно заместитель директора. Однако председатель (персонаж Гафта) ведь с точки зрения институтской практически никто, он не входит в администрацию, и даже не ученый, что, видимо, важно для его места в системе персонажей. Подозреваю, что для социологов существование таких параллельных иерархий в советском обществе — банальность. Но я-то не социолог.

Забавно, что в этом смысле покойный капиталист Березовский был насквозь советским человеком, ведь он почти как персонаж Гафта в «Гараже», добивался своих целей, почти не занимая при этом официальных управленческих должностей (кроме должности заместителя секретаря совета безопасности). Но стремился руководить всем.

В феврале тут было видео с демонстрацией того, как работает система доставки книг в РГБ (Ленинке), а теперь в рамках парного сюжета — то же про РНБ

#видео

Я забыл приложить к ролику про Бородинское поле неплохую, как мне кажется, карту из книги

Богданов, Леонид Павлович.
На поле Бородинском / Л. П. Богданов. - 2-е изд., доп. - Москва : Воениздат, 1987. - 60,[2] с., [4] л. ил. : схем.; 21 см.