аффордансы добра и зла: дальнее чтение
/ жанр — дискуссия

семинар пока избрал себе ритм раз в две недели. в ближний четверг будем говорить о разочаровании в собственных изобретениях — про дальнее чтение и Франко Моретти. если кратко, Моретти изобрел давным давно [1] дальнее чтение, а недавно в нём разуверился [2].

как поучаствовать и подготовиться?
опять — три этапа, от простого к сложному:
А. прочитать рецензию Дмитрия Карасева на книгу Моретти [3] и пост Ольги Алиевой [4].
Б. пролистать новую книгу Моретти.
В. прочитать новую и старую книги Моретти.

вместе с
Ольгой Алиевой,
Борисом Ореховым (кстати, обратите внимание на статью [5])
Андреем Володиным

обсудим:
• действительно ли Моретти изобрёл дальнее чтение, и как формировалась эта идея? почему и где она стала популярной/востребованной?
• каковы результаты применения дальнего чтения, что значительного для науки удалось понять? (вглубь и вширь, то есть для разных направлений и вглубь какой-то из дисциплин)
• почему Моретти написал критично о дальнем чтении, и как цифровым гуманитарным учёным стоит отнестись к этой критике?

заодно поймём, как с достоинством разочаровываться, не впадать в уныние и защищать изобретения от своего изобретателя.
время и место: четверг, 11 сентября, 17.00. зум.
чтобы прийти, надо не забыть и зарегистрироваться. вот тут.

1. Моретти, Ф. (2016) Дальнее чтение. М.: Издательство Института Гайдара.
2. Moretti F. (2022). Falso movimento. La svolta quantitativa nello studio della letteratura. Milan: nottetempo.
3. рецензия Дмитрия Карасева на [2]
4. пост Ольги Алиевой
5. Орехов Б. (2024) История стиховедения и формализм // Слово.ру: балтийский акцент. Т. 15. № 4. С. 147–157.

Новый первомай

21.09 (вс). Паблик-ток «Будущее графического дизайна: человек за/против или вместе с ИИ»
16:00—18:00
Приглашенные спикеры:
▪️Александр Антипин, фотограф, медиахудожник, motion designer, преподаватель СПбГУ;
▪️Николай Кононихин, историк советского искусства, коллекционер, куратор, художественный критик;
▪️Виктор Наумов, доктор юридических наук, ученый-правовед, практикующий юрист, создатель LegalTech решений, руководитель проекта «Сохраненная культура», председатель жюри конкурса «БИА_АРТ»;
▪️Анна Никитина, бренд-дизайнер, цифровой художник, старший преподаватель кафедры дизайна СПбГУ;
▪️Борис Орехов, доцент школы лингвистики НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник Пушкинского Дома, главный редактор журнала «Цифровые гуманитарные исследования», автор Tg-канала «Демонтаж красноречия».

Модератор: Наталья Ламохина, музеолог, блогер, куратор конкурса «БИА_АРТ»

Темы для обсуждения:
Как будет выглядеть работа графических дизайнеров уже в ближайшем будущем? Сможет ли человек конкурировать с ИИ в этой сфере?

Высвобождается ли творческая энергия, когда рутинные задачи исполняет ИИ? Не деградирует ли при этом творец?

Графический дизайн станет ремеслом или выйдет на новый уровень креатива? Есть ли вероятность, что «человеческий дизайн» без ИИ станет редкой, в чем-то даже эксклюзивной профессией?

Искусственный интеллект — вспомогательный инструмент или полноправный автор? Что говорят об этом юристы и как осуществляется правовое регулирование ИИ?

Как подходить к теме коллекционирования генеративного искусства?

Вход свободный (12+)

Когда-то в прошлом десятилетии собирался биобиблиографический словарь современных поэтов, поданных в контексте особенностей их поэтического субъекта. Словарь так и не вышел, но написанные для него статьи остались. Я решил опубликовать их тут тремя разными постами. Первый:

ШИШ БРЯНСКИЙ

В нежном мареве: Стихотворения. Тверь, 2001
Стихотворения Тверь, 2003

Поэтика Шиша Брянского построена на карнавализации, эпатирующем соединении стилистически сниженных фольклорных элементов и элитарного культурного контекста. С одной стороны, в формировании субъекта участвует псевдодревнерусская семиотика язычества или двоеверия («Я — костёр Сварога»), прежде всего, поддерживающая ассоциации с фигурой юродивого, с другой стороны, субъектность включает и многочисленные отсылки к персоналиям современных интеллектуалов (Н. Брагинская, В. Паперный, О. Седакова) и популярным в их среде текстам (поэзия И. Бродского).

Образ юродивого («Моя юродивая лира / Звенит в терновом Серце мира») поддерживается множеством локальных парадоксов, среди которых одновременное осознание субъектом себя как маленького человека («Мъне синица рассказала / На Сионских горах, / Что Я чорный ломтик сала, / Что Я прах, что Я прах») и ощущение богоизбранности («Снидет Бог и скажет: “Не трогай его – / Это Мой Шиш”»). Много места уделено сложным отношениям субъекта и Бога, между которыми происходит непрерывное взаимодействие, при этом субъект оказывается как на стороне Всевышнего, так и противопоставлен и Ему, и олицетворяемому Им вселенскому добру, что, впрочем, мыслится, скорее, как результат некоторой онтологической случайности, а не преднамеренное злодейство. Декорациями к этим и многим другим проявлениям активности субъекта часто служит загробный мир.

В текстах Шиша Брянского как часть общей эпатажной стратегии эксплуатируется национальная тематика, табуированная в среде интеллектуалов: «И в освящённом сердце сдохнет / Сифошный Жыд»; «Евреев надо всех расстрелять». По всей видимости, с нарушением табу, с конфликтным отношением к адресату связан и псевдоним: «шиш» здесь появляется как жест агрессивного несогласия, подкреплённый дополнительными народными ассоциациями.

К парадоксам субъектности также относятся, с одной стороны, предельно выраженная телесность («Сохлый ум крошится, вытекает глаз»), часто сопряжённая с идеей разрушения тела, с другой, постоянно фигурирующие знаки высокой культуры («Сыграй, сыграй мне Баха», «От тёмнаго Эреба»). В конфликт с последними вступает и принципиально эрративная авторская манера правописания, также снижающая стиль, добавляющая как искусственное впечатление неграмотности субъекта, так и ощущение общей неустроенности, «перекошенности» поэтического мира.

В стихотворениях мы видим и другие проявления языковой игры, связанной с нарочитым нарушением литературной нормы. Создание этих эффектов продуманно опирается на профессиональную лингвистическую подготовку автора, специалиста по сравнительно-историческому языкознанию. Так, произведение «Гарчышники» точно воспроизводит белорусские языковые особенности: «Мамка мне Гарчышники паставила, / Акцябровую вдахнула хмурасць».

Напряжённая внутренняя парадоксальность субъекта побуждает читателя к восприятию текста как несерьёзного, результата иронии и филологической игры. В то же время хорошо прочитываемая экзальтированность текстов, часто поддержанная обсценной лексикой, не позволяют свести авторскую интенцию к шутке:

Мне взрежет вены гневный Бог
На дне арктической кастрюли
И хлынут огненные струи
В мордовский дёрн, в лопарский мох.

Таким образом, ещё одной парадоксально снятой оппозицией оказывается оппозиция между экстатическим напряжением, в котором пребывает субъект, и холодной рассудочностью в принципах организации произведения. В итоге текст воспринимается в серьёзном диапазоне как трагическая клоунада, а смеховое начало играет подчинённую роль.

#субъект

Впрочем, такая модель восприятия принята не всеми. В одном из поздних стихотворений Лев Лосев, упрощая поэтику Шиша Брянского, изобразил его и исполнителя его песен Псоя Короленко типичными поверхностными постмодернистами:

Крылышкуя, кощунствуя, рукосуя,
наживаясь на нашем несчастье,
деконструкторы в масках Шиша и Псоя
разбирают стихи на запчасти

Щiръ Убещщурской о стихах Шиша Брянского. Брянский Вариант // textonly № 9.

Сам Шиш с текстом, кстати, ознакомился, и выразился в том духе, что ну, каждый имеет право на свое мнение.

#субъект

Второй:

ЯРОСЛАВ МОГУТИН

Упражнения для языка. Стехи о любви и ненависти. New York, 1997.
Америка в моих штанах - Тверь: Kolonna Publications, 1999
СУПЕРМОГУТИН. SS: Sверхчеловеческие Sупертексты. СУПЕРКНИГА О СЕКСЕ НАСИЛИИ И СМЕРТИ - New York: [издание автора], 2000
Термоядерный мускул. Испражнения для языка: избранные тексты. М.: НЛО, 2001

Интенционально поэзия Могутина построена на эпатировании, в котором задействованы предельно откровенный физиологизм, переходящее границы самовозвеличивание, намеренное нарушение конвенциональных социальных табу (позитивное восприятие национал-социализма), развенчание социально значимых мифов ("сорок лет назад гагарина засунули в скафандр...").

В то же время за всем этим кроется цельный и последовательный поэтический субъект. В его структуре с бранной лексикой и подчёркнутой телесностью контрастно сочетается элегическое начало. План выражения всегда медитативно-рефлектирующий, субъект оказывается склонен к обобщениям, представляемым как житейская мудрость многое повидавшего человека:

А все-таки секс с женщиной это забавная штука
каждый настоящий мужчина должен попробовать
это хоть раз в жизни как это ни дико звучит

На этом уровне также работает эффект обманутого ожидания, отчасти созвучного эпатажу, так как традиционно в культуре часто проявляющиеся в текстах Могутина мотивы (сперма, рвота, испражнения, насилие) связываются с экзальтированностью, из поэтики Могутина практически исключённой.

Важной темой поэзии Могутина выступает гомосексуальность субъекта, представляемая как сама собой разумеющаяся жизненная норма. На пике популярности поэзии Могутина, пришедшейся на 90-е годы и отмеченной премией Андрея Белого (2000), эта тематика также могла быть эпатирующей не привыкшую к ней публику. Часто в гомосексуальный контекст конвертируются традиционные чувственные отношения: «Ты устал/Ты кладешь голову мне на плечо...».
На фоне современной ему поэзии отдельного упоминания требуют весьма редкие случаи интертекстуальных отсылок. Субъект не заигрывает с культурным наследием, а редкие случаи ссылок на другие тексты окрашены либо специфическим раздражающим с точки зрения социальных конвенций выбором ("триумф боли"), либо поставлены в обсценный контекст: "И вот опять мне снится что Есенин/И что в лесах средь бела дня/Россия встала на колени/И отсосала у меня". При этом наибольшее влияние с точки зрения выбора тем и приёмов на поэтику Могутина оказало творчество У. Берроуза.

Поэтический субъект Могутина видит вселенную вторичной конструкцией, построенной вокруг его персоналии. На особенный статус своего эго указывают и эксперименты с псевдонимом, прозрачно восходящим к фамилии автора (Супермогутин и Гипермогутин, в тексте передаются в верхнем регистре): "у меня на груди вскипали зловещие буквы ГИПЕРМОГУТИН".
Наиболее востребованной формой в поэзии Могутина выступает верлибр, хотя это не исключает и более традиционных способов метрической организации вроде рифмованного дольника ("Гимн путешественников").

#субъект

Третий:

ВСЕВОЛОД ЗЕЛЬЧЕНКО

Коллаж СПб.: Нотабене, 1991.
Из Африки. Стихотворения. М.: АРГО-РИСК, 1994.
Войско. Стихотворения. СПб.: Пушкинский фонд, 1997.

Поэтический субъект в стихах Зельченко существует в ситуации предельного сближения мифологем мировой культуры и бытовых реалий. Подчёркнутый интеллектуализм интертекстуальных отсылок обрамляется печальной иронией, часто облекаемой в форму эпитафии:

И свинцовый балласт над твоей головой
Укрепят двадцатифунтовой,
И сойдутся к изножью тунгус и калмык
Вдохновенный твердить волапюк

Прочитываемая здесь отсылка к "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." не единственная в корпусе Зельченко ("Дальнее имя мусоля губами на гиблом ветру,/Я ускользну, уцелею, я весь не умру"), а вариации на тему жанра эпитафии составили в его поэзии специальный цикл "Русский Спун-ривер".

Наиболее частыми объектами цитирования у Зельченко выступают тексты Пушкина (очень замысловато обыгранные: "Я лорду-маршалу отдана/И буду ему верна -/Порукой тому..."), литераторы русского модернизма (В. Набоков, В. Ходасевич), англоязычные авторы. Одновременно с этим эстетизируются сами персоналии поэтов, приобретая собственное значение как культурные артефакты ("Ходасевич в Венеции", "Футуристы в 1913 году"). Особенное место в этом ряду занимают произведения, традиционно относимые к детской литературе ("Алиса в Стране чудес", стихи С. Михалкова). Их введение в доминанты культурного кода позволяет особенным образом выстроить отношения с воспринятой через детство сказочностью и усилить впечатление "одомашненности" литературного наследия:

Я вижу дом, в котором рос,
И тот похвальный лист,
Что заполнял майор Мак-Росс,
Изысканный стилист;

Кэрролл оказывается близок Зельченко и как каламбурист и экспериментатор в области введения в художественную структуру языковой игры:

О бойся полиглота, сын, он в самом деле дик,
В его груди заумный рык бушует, как хамсин!

Для поэтики Зельченко свойственно нарочитое обыгрывание поэтической техники. Мы наблюдаем использование редких в русской поэзии и поэтому обращающих на себя внимание строфических форм (терцет с полной рифмовкой в "Cantus nervorum"), которые производят впечатление особенной эстетизированности и неопределённых отсылок к западноевропейской литературной традиции. Аналогичное поэтическое напряжение создаётся за счёт тщательно подобранного сочетания приёмов: строгое следование силлабо-тонике задаёт как бы шаблонизированный вектор восприятия текста, но редкая консонантная рифма нарушает инерцию ("Баллада").

#субъект

Дорогие все, среди читателей этого канала наверняка много людей, не чуждых культуре и увлеченных языками. Не в качестве рекламы, а потому что хочется помочь инициативе моих добрых друзей из центра «Сэфер» (вот их канал, кстати), обращаю ваше внимание на то, что там можно учить языки, как современные, так и древние, что, конечно, звучит особенно захватывающе для историка культуры.

Курсы, к сожалению, платные. Раньше были бесплатными, но жизнь, как вы знаете, усложнилась. Специально про это говорю, чтобы не было впечатления, что основная цель тут подзаработать. Все как раз наоборот, цель просветительская, и если бы была возможность, то деньги в этой схеме не участвовали бы. Но такой возможности, увы, нет.

Занятия в Zoom 2 раза в неделю.

Все условия тут. Там есть всякие скидки и прочие конфигурации. Посмотрите, пожалуйста. А вдруг?