Из одной статьи канд. физ.-мат. наук:

Применительно к художественному (не жёстко фактографическому) тексту, порожденному свободной фантазией

Но дело в том, что художественный текст не порождается свободной фантазией. На автора всегда влияет традиция (и даже множество традиций), он зажат в узкое пространство между текстами, сформировавшими границы читательского восприятия (при том, что автор — тоже читатель). Вот поэт садится написать стихотворение. Свободная фантазия — это то, что им движет? Ничуть не бывало. Ему нужно решить, будет ли он писать в рифму или без рифмы — от этого зависит, будет его стихотворение читаться как более или менее традиционное. Будет ли он соблюдать метр? Если да, то какой? И тот, что он выберет, установит ассоциации с другими стихами, написанными этим метром.

В прозе действует все то же самое — с чего начать? А как подать персонажа? А нужен ли сюжетный поворот?

И так каждое слово — тянет за собой цепочку ассоциаций, не всегда желательных. Какая уж тут свободная фантазия? Не будьте как канд. физ.-мат. наук, не смотрите на литературу через мутное стекло стереотипов и банализированных схем.

Это показано в «Фаусте» Гёте, где герой пытается перевести священный текст на немецкий. Перевод чуть более ограничен, чем оригинальное творчество, но в принципе там одни и те же проблемы:

Написано: «В начале было Слово» —
И вот уже одно препятствие готово:
Я слово не могу так высоко ценить.
Да, в переводе текст я должен изменить,
Когда мне верно чувство подсказало.
Я напишу, что Мысль — всему начало.
Стой, не спеши, чтоб первая строка
От истины была недалека!
Ведь Мысль творить и действовать не может!
Не Сила ли — начало всех начал?
Пишу — и вновь я колебаться стал,
И вновь сомненье душу мне тревожит.
Но свет блеснул — и выход вижу смело,
Могу писать: «В начале было Дело»!

#исследования : беседа об изобретательности и стремлении с Борисом Ореховым, литературоведом, сочетающим демонтаж красноречия с цифровыми проектами

- Борис, вы начали делать цифровые гуманитарные проекты до того, как это стало популярным или даже модным. Всё же что было первым — проект или исследование?
- Для меня первичным всегда было исследование, но когда появились проекты, оказалось, что они дают особенное чувство реализованности — когда что-то, что ты сделал, работает. Это чувство доступно инженерам и даже слесарям, а вот гуманитариям не всегда. Помните, как радуется доктор Браун из 1955 года в «Назад в будущее», когда узнает, что наконец-то изобрел что-то, что действительно работает? Это помогает начинать новые проекты наряду с исследовательским интересом.

- Вы как-то рассказывали о том, что коллеги вокруг вас не знали тех понятий, с которыми вы работали. Что давало вам уверенность в том, что вы двигаетесь в разумном и правильном направлении, а не наоборот?
- Это было желание достижения результата. Если ты стремишься к воплощению сложной идеи, то лучший вариант — верить в то, что делаешь, и рефлексивность в этом скорее помешает. Когда ты уже ступил на канат, оглядываться назад поздно, нужно держать равновесие. Если честно, я не знаю, откуда берется представление о том, «что такое хорошо и что такое плохо» в науке. Видимо, это следствие сложных отношений интуиции и влияния научной школы. Мне повезло со старшими товарищами и прочитанными в студенческую пору книжками.
 
- В конкурсе участвуют проекты, сделанные с вашим участием. На что стоит обратить внимание нашим конкурсантам?
 - Я бы сформулировал это как «не забывать, что эти проекты как минимум наполовину гуманитарные». Дело в том, что я убежден: не только свойством, но и обязанностью гуманитария является интеллектуальная изобретательность. Поэтому не следует сводить все к примитивным схемам, а следует придумывать, творить, дерзать, переворачивать, держать в уме потенциал эмерджентности цифровых проектов, не верить описаниям, составленным создателями (в том числе мной), порождать собственные способы их использования, выбираться своей колеей. Не знаю, поможет ли это победить в конкурсе, но позволит сделать что-то необычное и прекрасное.
 
- Посоветуйте, пожалуйста, как совмещать изучение теории и работу с цифровыми материалами? Есть ли у вас советы, штуки три по такому поводу?
- Обычно для меня теория — это что-то, чего я не знаю, но знает кто-то другой. Так что полезно разговаривать про свои цифровые материалы, разговаривать со всеми и как можно больше — так выше вероятность, что вы встретите человека, который сообщит что-то полезное теоретическое, что ускользало от вашего внимания. Конференции, семинары, круглые столы — это те места, где нужно находить себе собеседников и вызывать их на диалог докладами.
Второе. Не терять из вида специфику цифровых материалов. Если вы придумали что-то теоретическое про свой объект, а занимаетесь вы, к примеру, цифровыми копиями рукописей, то сделайте мысленный эксперимент и подставьте на место рукописей, скажем, стиральную машину. Если ваша теоретическая конструкция и формулировки от этой подстановки не изменятся, и в большинстве останутся истинными, то что-то важное вы по пути потеряли, имеет смысл вернуться на несколько шагов назад, и потерянное найти.
Третье. Нужно идти в другую область за свежими идеями и новыми нейронными связями. Предметные области нередко канонизируют определенную теоретическую оптику, и иногда это хорошо. Но лучше иметь перед глазами big picture, или хотя бы представлять, что возможен другой взгляд. Филологам нужно читать социологов — и не только для того, чтобы найти, как им применить их социологические наработки к своему филологическому материалу, а для того, чтобы понять, как социологи думают про свой предмет, как они в принципе видят мир. Историкам нужно читать лингвистов, искусствоведам экономистов. И наоборот. Чтение — это и есть способ передачи теории.

А ведь в 1917 году в истории России был полковник Полковников

На 18:20 в недавнем видео есть рассуждение про направление дождя на иллюстрации и письменность. Я во время монтажа не нашел этой картинки, а сейчас нашел. Вот она. Рис. Георга Фишера, 1928 г.

К научным интерпретациям

Последний московский мистик.

Брюс рано пристрастился к математическим и естественным наукам

Осторожно! Вызывает привыкание

Экспериментальный перевод на испанский романа «Дар» Владимира Набокова

Имеется в виду не реальный испанский язык, а такой, который описан в анекдоте, известном по исполнению Иосифом Бродским.

Поскольку в испанском языке существует слово el dar, которым может быть переведено название романа, то аналогичным образом переданы и все остальные обнаруженные программой существительные в тексте. Существительные даны в словарной форме с добавлением артикля, остальные слова даны без изменений, весь текст транслитерирован в латиницу.

El dub - derevo. El roza - tsvetok. El oleñ - zhivotnoe. El vorobej - ptitsa. El rossija - nashe otechestvo. El smert' neizbezhna.

El dar dlya idei el perevoda el dara — Boris Kovalev.

Boris Orekhov. Nevmenandr/el_dar: V0.0.2. v0.0.2, Zenodo, 13 июль 2025 г., doi:10.5281/zenodo.15874100.

Внезапно волею Нейросети Борнс Орехов вошел в культурно-цифровой пантеон алфавит современности на букву Б

Сейчас мы (человечество) пытаемся понять, изменит ли ИИ нашу жизнь.

Не исключено, что медийный эффект обсуждения успехов нейросетей превышает то реальное влияние, которое технология окажет на нашу повседневность.

Как нейросети изменят рынок труда? В более приземленной формулировке: заменят ли нейросети художников, писателей, программистов, ученых? Нужно ли запретить доступ к технологии?

Все эти вопросы обсудим 22 июля
на лекции с Борисом Ореховым. Приходите в летний лагерь «Ножа» в 17:00.

Вход свободный. Ждём вас по адресу: Бобров переулок, 4с4, Sistema Gallery.

Разбираемся в особенностях инициативы

https://gramota.ru/journal/intervyu/lingvist-boris-orekhov-korpus-russkoy-klassiki-daet-dostup-v-yazykovuyu-laboratoriyu-avtorov

Самый неправдивый жанр — утопия. Обещают одно, а на самом деле там никто не тонет. Ну вот разве что «Игра в бисер», там и правда герой утоп. Но это исключение, к тому же не вполне ясно, насколько роман подходит под определение жанра утопии? Ведь автор сам сюжетно критикует описанное устройство общества.

Полина Колозариди в интересном тексте о возможности симуляции пишет:

Виктор Пелевин принес в русскую литературу идею неподлинной реальности, когда компьютер еще занимал от половины до одной шестой части комнаты.

И тут сразу много всего нуждается в уточнении.

Самое простое про компьютеры. Первое опубликованное произведение Пелевина, раньше которого он не мог ничего принести в литературу (ante quem non), это рассказ «Колдун Игнат и люди», появившийся на страницах журнала «Наука и религия» в 1989 году. Конец 1980-х — это уже наступившая эпоха персональных компьютеров, то есть время компактной вычислительной техники. ПЭВМ, как их называют в Союзе, входят в привычку у пользователей уже с начала 1980-х, а скоро уже появятся и первые ноутбуки, которые совсем не сопоставимы в масштабах с комнатой. Но существуют ли еще большие вычислительные машины? Конечно. Еще активно эксплуатировались ЕС ЭВМ, которые выйдут из употребления в течение следующих 10 лет, и они действительно могли быть великанами. Но не обязательно. Незадолго до публикаци «Колдуна Игната», 15 ноября 1988 года свой единственный полет совершил космический корабль «Буран» с ЭВМ «БИСЕР-4» на борту, секция которой не сильно больше системного блока современного ПК. Так что да, некоторые компьютеры и правда были большими, но это было скорее редкостью.

А вот с тем, что именно Пелевин обладает тут правом первой из 1001 ночи, согласиться никак нельзя. Неподлинная реальность — это предмет пристального внимания литературы романтизма, которая определяла облик художественных текстов на русском языке еще в первой четверти XIX века, только способы симуляции были другими, не цифровыми: сон («Пиковая дама») или горячка («Лесной царь»). Что в принципе литература про эту тему знала раньше Пелевина, в исходном тексте даже сказано, но надо бы заострить. Затем эту тему подхватит Набоков, превративший тему ненастоящей жизни в базовую метафору, как в рассказе «Облако, озеро, башня». Возможно, Пелевин первым привлек к раскрытию этой темы именно компьютерную реальность, потому что написал «Принц Госплана», но если так, то это вышло случайно, потому что неподлинная реальность его, конечно, очень интересовала, но не столько цифровая, сколько во вполне романтическом духе как плод измененного сознания («Жизнь насекомых») или душевной болезни («Чапаев и Пустота»). А компьютеры в то время у него были всемогущими скорее ситуативно, как в рассказе «Святочный киберпанк».

При этом несомненно, что Пелевин как-то очень прицельно попал в моду своего времени, которая включала терпкий коктейль из дзен-буддизма, психоактивных веществ и некоторых идей западной философии, а вот техническая вычислительная нота туда добавилась скорее уже после «Матрицы»; предшественники, вроде «Газонокосильщика», были эксцессами, отчасти и потому что компьютерная графика была тогда недостаточно убедительной.