Кажется, до сих пор не отмеченная специалистами параллель. Главного героя «Игры в кальмара» зовут 성기훈, то есть Сон Ки Хун, что является очевидной фонетической отсылкой к известному литературному имени Don Alonso Quijano, знаменитому идальго из Ламанчи. Кроме имени, персонажей объединяет и моральная твердость, готовность ради своих идеалистических принципов идти на конфронтацию со всем миром, а также побои и раны как частый итог сюжетных сегментов.

На 6:07 говорим с Мариной Ченгаровной про специфическую композицию «Одиссеи». Когда-то я уже писал на эту тему миниэссе для Антиварваров

Литература живёт по своим законам, и большинство попыток объяснить ее событиями или обстоятельствами внешнего мира, выглядит наивно и неубедительно. Вот написал Есенин про белую берёзу. И очень трогательно и совершенно бессмысленно выглядят споры краеведов, где именно та берёза росла 🌳

Но есть одно обстоятельство, ведущее к образованию литературной формы, которое не стоит сбрасывать со счетов.
Греция окружена множеством островов. Поэтому сюжетная конструкция «Одиссеи» выглядит органично именно для тех мест: герой переживает приключения, садится на корабль, плывёт к следующему острову, и цикл повторяется — столько, сколько нужно рассказчику.
Мы не ожидаем такой композиции от устной традиции, например, кочевого народа Евразии.

Но эту гипотезу можно подтвердить, если мы найдём что-то похожее у других приморских народов.
И действительно, такие тексты есть. Сюжет о путешествии по островам есть еще в одной островной культуре — ирландской.

«Ирландской Одиссеей» называют повесть «Странствия Мэл Дуина» (Immram curaig Maíle Dúin), сюжет которой позже лег в основу поэмы Теннисона «Странствия Мэлдьюна». Здесь главный герой путешествует по морю, посещая Остров муравьев, Остров огромных птиц, Остров свирепого чудовища, Остров каменной двери, Остров яблок и т.д. То есть штука в том, что остров — это особое, отграниченное от всего остального мира, место, где может существовать невиданное и чудесное. И это не то же самое, что становище в степи, откуда чудесное может разбрестись, растечься по пространству.
Такие же тексты должны быть у исландцев и японцев.

Кстати, одно из толкований семиотики сада Рёан-дзи — это океан с разбросанными по нему островами, а это почти то же. То есть сад Рёан-дзи — это символический перевод «Одиссеи» на язык японской культуры.

Смолить на фоне Смольного собора

А не эти ваши гендеры

Про поэзию. Что такое хорошие стихи и плохие стихи? Я не знаю. И никто не знает, и не стоит верить тому, кто говорит, что знает. Но у меня есть кое-какие соображения. Мне нравится объясняющая метафора, что поэзия — это такой язык. И так в общем получается, что хорошими в основном будут смотреться для квалифицированного читателя стихи тех авторов, которые говорят на этом языке как на родном. Это много в чем себя проявляет, довольно трудно формализовать. Но один из хороших критериев — отношение к правилам. В языке есть правила и в стихах есть правила. И самый виртуозный носитель языка не боится их нарушать. Он все эти правила знает, и хорошо понимат, как и почему их нарушает, не теряя при этом уверенности в себе, и уверенность эта придает «ошибке» особое изящество. Носитель, для которого язык родной, знает, что язык — это не расчерченная в клетку тетрадка, где нужно писать прямо, отсчитав семь клеточек от края. Язык не владеет им, а он владеет языком, и «ошибаться» в нем можно как угодно, лишь бы речь была яркой и выразительной. Нельзя образовывать какие-то формы слов, потому что это неправильно? Нет, все можно, если это уместно: причастие будущего времени уйдущие, множественное число от вещественных имен бумаги (кстати, такое слово и есть, только значит другое, ‛документы’), шерсти и даже кофи. Конечно, если так скажет иностранец, его поправят, но если это будут слова опытного оратора или остепененного лингвиста, поправка, скорее всего, будет мимо цели. И часто бывает, что у выучившего язык речь слишком правильная и благообразная, в ней нет места для игры, как игрались в 2000-е, когда было превед, кросавчег. Со стихами так же. Осторожно ступающий на эту зыбкую почву новичок будет думать, что главное — это соблюсти рифму и размер. Но как раз строгое следование и этим, и другим паттернам, тому, как обычно говорят в стихах, и выдает неумелое владение. И опытные авторы ищут оригинальные формы выражения, и читатели ищут небанальных высказываний. Это тонкая балансировка между правилами и их нарушением — когда вроде как и соблюл, а вроде как и нарушил. Намекнул на правило, но на самом деле его не выдержал. Про это, например, консонантная рифма, которая похожа на обычную рифму, но не она. У Чиннова:

О чём ты? – Лицо исказилось,​
И жилка дрожит на губе.​ ​
Напрасно тебе показалось,​​
Что кто-то ответил тебе.​

В этом смысле работа современного поэта тоньше и сложнее. Все пишут верлибрами, больше нет никаких рифм и размеров. Что соблюдать? Что не соблюдать? Нужно искать, как сказать что-то тебе близкое такими словами и конструкциями, какими это обычно не говорят. А обычные, банальные, правильные, как принято, высказывания считываются как плохие неизобретательные стихи.

Женнет, Делёз и Гваттари
На всё смотрели изнутри
Но нужно, чтобы всё понять,
Со всех сторон на мир взирать.

А вот ещё:

Случились вместе два философа в миру.
Един был Бодрийяр, другой же — Клод Жиру.

В новой статье Системного Блок{ъ}а в качестве примера приведена моя книжка, что, конечно, очень приятно. Спасибо друзьям из лучшего издания о цифровом повороте культуры.

Памятник эпохи деструктивизма

Вариант превью для ролика, который я в итоге не использую.

Из одной статьи канд. физ.-мат. наук:

Применительно к художественному (не жёстко фактографическому) тексту, порожденному свободной фантазией

Но дело в том, что художественный текст не порождается свободной фантазией. На автора всегда влияет традиция (и даже множество традиций), он зажат в узкое пространство между текстами, сформировавшими границы читательского восприятия (при том, что автор — тоже читатель). Вот поэт садится написать стихотворение. Свободная фантазия — это то, что им движет? Ничуть не бывало. Ему нужно решить, будет ли он писать в рифму или без рифмы — от этого зависит, будет его стихотворение читаться как более или менее традиционное. Будет ли он соблюдать метр? Если да, то какой? И тот, что он выберет, установит ассоциации с другими стихами, написанными этим метром.

В прозе действует все то же самое — с чего начать? А как подать персонажа? А нужен ли сюжетный поворот?

И так каждое слово — тянет за собой цепочку ассоциаций, не всегда желательных. Какая уж тут свободная фантазия? Не будьте как канд. физ.-мат. наук, не смотрите на литературу через мутное стекло стереотипов и банализированных схем.

Это показано в «Фаусте» Гёте, где герой пытается перевести священный текст на немецкий. Перевод чуть более ограничен, чем оригинальное творчество, но в принципе там одни и те же проблемы:

Написано: «В начале было Слово» —
И вот уже одно препятствие готово:
Я слово не могу так высоко ценить.
Да, в переводе текст я должен изменить,
Когда мне верно чувство подсказало.
Я напишу, что Мысль — всему начало.
Стой, не спеши, чтоб первая строка
От истины была недалека!
Ведь Мысль творить и действовать не может!
Не Сила ли — начало всех начал?
Пишу — и вновь я колебаться стал,
И вновь сомненье душу мне тревожит.
Но свет блеснул — и выход вижу смело,
Могу писать: «В начале было Дело»!

#исследования : беседа об изобретательности и стремлении с Борисом Ореховым, литературоведом, сочетающим демонтаж красноречия с цифровыми проектами

- Борис, вы начали делать цифровые гуманитарные проекты до того, как это стало популярным или даже модным. Всё же что было первым — проект или исследование?
- Для меня первичным всегда было исследование, но когда появились проекты, оказалось, что они дают особенное чувство реализованности — когда что-то, что ты сделал, работает. Это чувство доступно инженерам и даже слесарям, а вот гуманитариям не всегда. Помните, как радуется доктор Браун из 1955 года в «Назад в будущее», когда узнает, что наконец-то изобрел что-то, что действительно работает? Это помогает начинать новые проекты наряду с исследовательским интересом.

- Вы как-то рассказывали о том, что коллеги вокруг вас не знали тех понятий, с которыми вы работали. Что давало вам уверенность в том, что вы двигаетесь в разумном и правильном направлении, а не наоборот?
- Это было желание достижения результата. Если ты стремишься к воплощению сложной идеи, то лучший вариант — верить в то, что делаешь, и рефлексивность в этом скорее помешает. Когда ты уже ступил на канат, оглядываться назад поздно, нужно держать равновесие. Если честно, я не знаю, откуда берется представление о том, «что такое хорошо и что такое плохо» в науке. Видимо, это следствие сложных отношений интуиции и влияния научной школы. Мне повезло со старшими товарищами и прочитанными в студенческую пору книжками.
 
- В конкурсе участвуют проекты, сделанные с вашим участием. На что стоит обратить внимание нашим конкурсантам?
 - Я бы сформулировал это как «не забывать, что эти проекты как минимум наполовину гуманитарные». Дело в том, что я убежден: не только свойством, но и обязанностью гуманитария является интеллектуальная изобретательность. Поэтому не следует сводить все к примитивным схемам, а следует придумывать, творить, дерзать, переворачивать, держать в уме потенциал эмерджентности цифровых проектов, не верить описаниям, составленным создателями (в том числе мной), порождать собственные способы их использования, выбираться своей колеей. Не знаю, поможет ли это победить в конкурсе, но позволит сделать что-то необычное и прекрасное.
 
- Посоветуйте, пожалуйста, как совмещать изучение теории и работу с цифровыми материалами? Есть ли у вас советы, штуки три по такому поводу?
- Обычно для меня теория — это что-то, чего я не знаю, но знает кто-то другой. Так что полезно разговаривать про свои цифровые материалы, разговаривать со всеми и как можно больше — так выше вероятность, что вы встретите человека, который сообщит что-то полезное теоретическое, что ускользало от вашего внимания. Конференции, семинары, круглые столы — это те места, где нужно находить себе собеседников и вызывать их на диалог докладами.
Второе. Не терять из вида специфику цифровых материалов. Если вы придумали что-то теоретическое про свой объект, а занимаетесь вы, к примеру, цифровыми копиями рукописей, то сделайте мысленный эксперимент и подставьте на место рукописей, скажем, стиральную машину. Если ваша теоретическая конструкция и формулировки от этой подстановки не изменятся, и в большинстве останутся истинными, то что-то важное вы по пути потеряли, имеет смысл вернуться на несколько шагов назад, и потерянное найти.
Третье. Нужно идти в другую область за свежими идеями и новыми нейронными связями. Предметные области нередко канонизируют определенную теоретическую оптику, и иногда это хорошо. Но лучше иметь перед глазами big picture, или хотя бы представлять, что возможен другой взгляд. Филологам нужно читать социологов — и не только для того, чтобы найти, как им применить их социологические наработки к своему филологическому материалу, а для того, чтобы понять, как социологи думают про свой предмет, как они в принципе видят мир. Историкам нужно читать лингвистов, искусствоведам экономистов. И наоборот. Чтение — это и есть способ передачи теории.