Строго говоря, существует одна версия событий, которая может сместить акценты в оценке взаимодействия Трампа с Израилем. Она заключается в том, что никакого уничтожения ядерного материала и не планировалось, независимо от того, существует то, что планировали уничтожать, или нет. Удар, вероятно, действительно был нанесён, но сугубо показательный, игрушечный, по уже пустому месту. Ни тебе сейсмической активности, ни съёмок взрывов, ни жертв.

Трамп и Хегсет настаивают на том, что операция прошла успешно, что все намёки на ядерное оружие устранены, а продолжения в виде смены режима не будет. Возможно, подчёркивают они это для обеих сторон: мы свои «обязательства» выполнили. Иными словами, Иран как таковой перестаёт быть заботой американцев, так как ключевую задачу они решили (независимо от того, было ли что решать, и решили ли на самом деле). Это значит, что у Нетаньяху, сердечно поблагодарившего Трампа, больше нет никаких оснований для новых инвектив в сторону Ирана по части ядерного оружия, а значит — и поводов просить военной помощи.

Если в этих условиях Иран не пойдёт на обострение именно с США — а возможно и не пойдёт, так как официальные лица выступают в том смысле, что конфликт действительно перейдёт в острую фазу только если американцы посягнут на Хаменеи — то всё происходящее становится частной проблемой государства Израиль, а не угрозой всему «свободному миру».

Если всё это действительно так, то у Нетаньяху, вообще-то, теперь ещё больше проблем, так как принципиально отсутствует casus belli, и всякая дальнейшая агрессия уже не может оцениваться иначе как преступление.

Это всё, конечно, на грани конспирологии, но, возможно, Трамп мог попробовать таким образом удовлетворить запросы неоконов, не удовлетворив при этом потребность Израиля в крови чужими руками. Посмотрим.

Комментарий Родиона Бельковича для РБК о причинах удара Дональда Трампа по Ирану

Лекторий СВОП

В этот четверг (26.06) в рамках лектория Совета по внешней и оборонной политике Родион Белькович побеседует с добрым другом ЦРИ Фёдором Лукьяновым и другими экспертами о феномене союзов в нашем чересчур стремительно меняющемся мире. Если вы в Москве, обязательно регистрируйтесь и приходите на Малую Ордынку, 29 к 18:30.

Федерализм: система против централизованного зла

О федерализме чаще вспоминают, когда речь заходит о других странах, и обычно с позиции внешней критики. Требуют «реальной федерализации», расширения прав меньшинств, уважения к местному самоуправлению. Это стало частью дипломатического языка — наравне с упрёками в цензуре и авторитаризме. А вот всерьёз обсуждать федерализм как политическую систему применительно к собственному государству не очень принято. Здесь он фигурирует либо как дежурное положение конституции, либо как политический фольклор: нечто, о чём говорят с лёгкой иронией. Серьёзные разговоры о нём возникают разве что при обсуждении налогов и бюджетов — но и тогда речь идёт не о принципах как таковых, а о конкретных выгодах и интересах региональных элит. Такие дискуссии, наверное, тоже важны, но всё же они редко касаются сути федерализма.

Федерализм — это не просто способ организовать власть, а способ встроить в неё недоверие. Конечно, он остаётся частью государственной системы — с её иерархией, законами и механизмами принуждения. Но, в отличие от унитарного порядка, федерализм изначально проектируется как структура с конституционно заложенными ограничениями в отношении властной монополии. Его цель — не устранение власти, а её дробление и институциональное уравновешивание.

В США федерализм оформился как результат напряжённых дебатов между теми, кто себя так и называл — федералистами, настаивавшими на сильной центральной власти ради единства и порядка, – и антифедералистами, опасавшимися, что Конституция 1787 года лишь заменит одну форму деспотии (британскую) на другую — федеральную. Для многих из них федерализм в предложенной форме выглядел не как союз свободных республик, а как закамуфлированная централизованная империя. Помимо внутренних разногласий, решающую роль сыграла внешняя угроза: военная конфронтация с Британской империей требовала координированной обороны. Таким образом, Конституция 1787 года закрепила хрупкий баланс: федеральный центр был признан необходимым, но окружён системой ограничений, основанных на двойной лояльности граждан и значительной автономии штатов в вопросах собственного управления. Штаты не обладают полным суверенитетом, но сохраняют собственные конституции, законы, суды и налоговые системы, а также право ратифицировать поправки к федеральной конституции, препятствуя чрезмерной централизации.

Федерализм в Германии после 1945 года был инициирован оккупационными властями, но воспринят как элемент гарантий против реставрации диктатуры. В Швейцарии федерализм стал логическим развитием многовековой конфедеративной традиции кантональной автономии. Федеральная Конституция институционально закрепила единство, сохранив, однако, значительную самостоятельность кантонов во внутренних делах. Центр получил функции внешней политики, обороны и денежного обращения, но большинство местных вопросов по-прежнему решаются на кантональном уровне. В Канаде федерализм выполнял схожую роль: он позволял удерживать политическое единство в условиях культурного и языкового расслоения, особенно в отношениях между франкоязычным Квебеком и англоязычным большинством.

Почему федерализм — это не пунктиры на карте, а философия власти — читайте в первой публикации новой серии на Boosty.

А мы идём на Юг!

Отменяйте ваши горячие путёвки, дамы и господа — у нас есть грандиозные планы на ваш июль. Уже совсем скоро лучшие люди ЦРИ примут участие в Большом лекционном туре по Югу Росиии, организуемом ЛПР: в планах острые темы, яркие выступления и горячие обсуждения. Смотрите даты и приобретайте билеты — лучшего повода выбраться на Юг вы уже не найдёте.

05.07 - Волгоград: Андрей Быстров и Родион Белькович, 18:00
06.07 - Ростов: Андрей Быстров и Олег Пырсиков, 18:00
08.07 - Краснодар: Андрей Быстров, 19:00
13.07 - Ставрополь: Олег Пырсиков, 18:00

Go South! Русским людям английские идиомы нипочём

Депутат Боярский (сын того самого, чьи усы и голос навсегда обречены ассоциироваться с криком «Тысяча чертей!») заявил, что государство ужесточит претензии к Telegram после запуска национального мессенджера MAX. Похоже, теперь лозунг «Один за всех и все за одного» предлагается понимать буквально: один государственный мессенджер для всех, и все за этот один. Впрочем, удивления это не вызывает — государство уже не первый раз грозится создать национальную альтернативу очередному успешному частному продукту.

Кстати, какой это уже по счёту «государственный» мессенджер? Сначала был проект Мэил.ру с загадочным названием «Там-там», теперь вот MAX от VK, который ныне тоже принадлежит Мэил и гордо подается как госинициатива. VK, напомним, изначально был детищем Дурова, который сегодня периодически впадает в немилость у самых разных режимов. Ещё была забытая национальная поисковая система «Спутник», призванная заменить недружественный Google и вечно балансирующий между лояльностью и фрондой Яндекс. Проект тихо закрылся в 20-ом, растворив около 2 млрд. бюджетных рублей.

Речь даже не о бесплодности государственных инвестиций — в конце концов, кто мы такие, чтобы проводить подобного рода аудиты. Просто интернет, как и наука, почти не поддаётся локальному государственному окультуриванию, если только под этим не понимать инструменты вроде «великого китайского файрвола». Даже другие потребительские отрасли государство худо-бедно научилось развивать, включая те, в которых Россия исторически буксует.

Причина таких пробуксовок кроется глубже — как у нас любят выражаться высшие чины: в цивилизационной ДНК России. Об этом подробно пишет декан экономфака МГУ Александр Аузан, развивая идеи голландского исследователя Герта Хофстеде, который в 60-е годы придумал, как описывать нации посредством социологии гомогенных групп. Среди предлагаемых характеристик есть «маскулинность» и «феминность». «Маскулинность — это напористость, готовность следовать плану и соблюдать все 142 пункта инструкции. Это не про нас, — говорит Аузан, — потому что мы читаем инструкцию, когда телевизор уже сломался.» По его мнению, Россия — яркий пример «феминности», то есть высокой адаптивности и творческого подхода к решению уникальных задач. В России это проявляется в неспособности массово производить стандартизированные товары, зато ей прекрасно удаётся креативная индивидуальная работа — тот самый феномен «левши». Мы легко запускаем спутники и строим атомные ледоколы, но массовое производство автомобилей или гаджетов либо превращается в громкую презентацию без продолжения (вспомним «гибкий планшет» от Роснано), либо достижение народного хозяйства принадлежит дружественному, но всё же не совсем тому народу — как новый «Москвич», оказавшийся китайским JAC.

Тем не менее, современный опыт показывает, что Россия способна на многое (несмотря на козни практически всего «цивилизованного мира»), но особенно успешны частные инициативы, где государство просто не мешает.

И последний тезис для интернета кажется ключевым. Русский интернет и шире — цифровые технологии — можно рассматривать как своеобразную альтернативу русскому космосу, только здесь результаты тем лучше, чем они ближе к человеку. Такой космос шаговой доступности: от роботов-доставщиков до Telegram, наличие которого опровергает безусловный характер «феминности». Ведь эта область требует особенно тонкой настройки именно под нужды пользователя, а не под абстрактные национальные интересы; здесь необходима одновременно и творческая, и серийная работа. Но главное — сама сеть исторически была отражением децентрализации и автономии, где чиновник воспринимается не как господин, а как такой же пользователь.

На таком фундаменте устойчивую «вертикаль» не построишь.

Возможно, главный урок истории с очередным госмессенджером именно в этом. Если государству каждый раз приходится принуждать своих граждан к «правильному» выбору, может быть, пора уже перестать сомневаться в гражданах, которые не раз доказали свою способность решать самые сложные задачи, и задаться вопросом о том, кто и зачем пытается выбирать за них?

Выступления Андрея Быстрова и Родиона Бельковича — Уже в эту субботу! 🔥

5 Июля в Волгограде состоится Первая лекция большого интеллектуального тура по Югу России.

На одной сцене выступят Андрей Быстров и Родион Белькович из Центра Республиканских Исследований. Андрей расскажет, почему, несмотря на постоянные разговоры о гуманизме, мы всё ещё не живём в эпоху прав человека, а Родион посвятит свою лекцию нюансам американской политики.

Лекция состоится в 18:00 по адресу: ул. Рокоссовского, 7, Gallery park,

Ссылка для регистрации https://lprsouth.timepad.ru/event/3431656/ 👈
Цена входного билета: 300₽

Чтобы не пропустить лекцию в вашем городе, обязательно подписывайтесь на каналы местных региональных отделений ЛПР!

🌟 Хотите помочь в организации?

Если вы готовы лично присоединиться к соорганизации мероприятий — пишите @Max0madem

Также мы нуждаемся в вашей финансовой поддержке:
https://tbank.ru/cf/1Q0RTkeqj3Z
2200701988367063 Т-Банк

Родион Белькович в новом выпуске передачи «Международное обозрение» доброго друга ЦРИ Фёдора Лукьянова об экстремисте и террористе Линдси Грэме, американском истеблишменте и стремлении Трампа дистанцироваться от радикалов

Очередная инициатива российских законодателей в борьбе с экстремизмом примечательна не столько своим содержанием, сколько тем, как обнажает саму природу отечественного этатизма, мотивы этого нескончаемого бюрократического креатива, его внутреннюю логику.

В чём смысл этой перманентной запретительной активности? Складывается устойчивое впечатление: дело вовсе не в результате, а исключительно в процессе. Президент в таких случаях любит ссылаться на фразу Бернштейна (правда упорно приписывая её Троцкому — видимо, из-за созвучия с фамилией при рождении), что «цель — ничто, движение — всё». В логике государственной бюрократии самоценностью становится не запрет как таковой, а регулярное к нему обращение. Оно превращается в ритуал задающий ритмику административных процессов.

Одним из самых недооценённых факторов современной административной машины остаётся инерция. Она проявляется не в идеологических заявлениях, а в том самом ритме рутинных практик: например, в еженедельных списках иноагентов. Эти списки обновляются не потому, что растёт число опасных деяетелей (в них всё реже встречаются хоть сколько-нибудь влиятельные фигуры), а потому, что у административной машины не бывает холостого хода — любое бездействие выглядит как саботаж. Пятничный список есть — неделя состоялась, полёт нормальный.

Новые запреты возникают по тому же принципу: в административном календаре есть дни, и эти дни нельзя оставить без нормативного наполнения. В этой парадоксальной логике именно наличие возможности и условий придаёт действию смысл, а не наоборот. Каждый новый запрет рождает отчёты, премии, обоснование расширения штата и самого существования аппарата. Так формируется административная метафизика: ритуал производства нормы важнее самой нормы.

Запретили сегодня искать «экстремистские материалы» — завтра начнут расширять список, каждую среду пополняя его свежими объектами запрета. Следом появится реестр кандидатов в запрещённые материалы, потом — контроль за контролем над этим реестром. Это всё ещё реакция на экстремистскую угрозу? Кто всерьёз верит, что запрет на поиск снижает интерес, а не усиливает его? Особенно когда речь идёт о «боевых листках» зарубежной оппозиции — текстах сомнительной литературной, не говоря уже о политической, ценности. Запреты в таком случае работают как бесплатный пиар, придающий товару дефицитную значимость, которой он сам по себе не обладает.

Порой кажется, что государственные запретители и «борцы за всё хорошее» попросту нуждаются друг в друге. Один запрещает, другой получает грант; один репрессирует, другой набирает подписчиков. Подобно дню и ночи, они существуют в диалектическом единстве, где исчезновение одного уничтожило бы и другого. Запрет становится не мерой воздействия, а источником легитимности — и для власти, и для её антагонистов.

Но что есть главный KPI запретительной активности? Реализация старого номенклатурного принципа: главное, чтобы был доволен начальник. Большинство инициатив оказывается ориентировано не на достижение заявленных целей, а на удовлетворение ожидания. Но именно в этой бюрократической логике, где содержание подменяется формой, а цель — отчётностью, скрыт и источник некоторого оптимизма.

Отсутствие подлинной идеологической индоктринации, замещение убеждённости привычкой, а смысла — ритуалом создаёт возможность корректировки курса при смене обстоятельств. Для гражданина такая система всё же оставляет люфты: в ней по-прежнему можно маневрировать. Государственная логика «как бы чего не вышло» и культ отчётности не даруют свободу, но сохраняют «комсомольскую активность» на бланках, а не в судьбах. А умение жить между строк и вне граф уже не раз спасало граждан.

Если бы всё это делалось всерьёз, конечно, мало бы не показалось никому. Последовательность, доведённая до логического предела, опасна даже для её инициаторов. Хотя, с другой стороны, именно искренность и прозрачность могли бы рассчитывать на подлинную общественную поддержку в деле отпора настоящему экстремизму. При одном, но решающем, условии: если бы это происходило не ради отчётов, а во имя чего-то более близкого людям.

Пока кто-то разрывается между грантами USAID и конвертами от власти, республиканцы твёрдо полагаются лишь на помощь людей, небезразличных к общему делу. Присоединиться к их числу и поддержать наше общее дело рублём можно, подписавшись на Бусти ЦРИ.

Там вас ждут, прежде всего, ранний доступ к видео (недавно, например, вышел выпуск «Радио Республики», посвящённый правам человека) и уникальные тексты о важном (от ширины лацканов, до пределов федеральных полномочий).

А завтра в 21:00 на Бусти Родион Белькович и Андрей Быстров проведут стрим для подписчиков, на котором планируются размеренные беседы о вечном, критический взгляд на актуальное и прямые ответы на накипевшее. Подключайтесь!

Последние события в международной политике подтверждают неизменное: дипломатический процесс имеет мало общего с переговорами джентльменов. Даже в приполярных широтах, где холод должен остужать пыл, хореография будет далека от благопристойности, как бы старательно ни держали осанку участники. Левиафана и под фильтрами TikTok-эпохи видно невооружённым глазом.

В такие моменты полезно снова открыть Гоббса. И речь не о том, что Левиафан вдруг снова показался из глубин — это морское чудовище никуда и не уплывало. Сегодня его вездесущность ни у кого не вызывает изумления, а за последние несколько лет это стало очевидно даже тем, кто прежде относился к этатистской картине мира с меньшим пессимизмом, принимая её за единственно возможную. Вернее, тем, кто полагал, что дело не в природе государства как такового, а лишь в его вариациях: будто войны, насилие и контроль — это девиации отдельных «плохих государств» (как бывают плохими люди), а не врождённые свойства политической конструкции, восторжествовавшей после Французской революции и усовершенствованной за два века активного строительства.

Но, возможно, эта «очевидность» — лишь политический wishful thinking, ставший за последние годы почти безраздельной модой. Им, как лёгкой лихорадкой, охвачены все, кто вовлечён в процесс — от случайных комментаторов до профессиональных дипломатов. В конце концов, система держится не только на голой силе, но и на долгой и методичной индоктринации. Интеллигенция, увязшая в локальных спорах «суверенных единиц», препирается о флагах и гербах, как солдаты, застрявшие в болоте, решают, в какую сторону повернуть пушку. А тем временем технический прогресс и геополитические конфликты обеспечивают государству беспрецедентный объём присутствия в жизни каждого.

Глядя на эту вездесущность, стоит задуматься: понимаем ли мы исходную гоббсовскую схему — ту самую, что несколько веков задаёт нам язык разговора о государстве и человеке? Здесь показательно наблюдение Самуэля Мойна. Мы привыкли считать, что Гоббс описал государство по образцу человека: эгоистичного, озабоченного самосохранением, живущего между страхом боли и жаждой удовольствия. Но, возможно, всё было с точностью до наоборот. Он человека списал с государства — жёсткого, абсолютного, не признающего над собой никакой высшей власти, как европейские монархии XVII века.

Божественная антропология сменилась политической антропометрией: индивида стали мерить по государственному лекалу, подгоняя под силуэт суверена. Гоббсовский «естественный человек» в этой схеме — уменьшенная копия государства раннего Нового времени: замкнутого, жёсткого, не терпящего над собой никакой инстанции. Как и в международной политике того времени, между такими «индивидами-державами» нет общего закона — лишь временные передышки между столкновениями.

И как государства той эпохи воевали, лишь изредка сменяя поле боя на дипломатический стол, так и люди в «естественном состоянии» Гоббса живут в перманентной войне всех против всех. Внутри страны этот конфликт снимается только ценой передачи всей полноты власти Левиафану — не для ограничения, а для создания суверена, наделённого абсолютной силой. Легче согласиться на такой порядок, если человек давно усвоил логику политической среды, которая наследует абсолютистским державам раннего Нового времени. Левиафан лишь доводит её до предела, окончательно вытесняя свободу.

Так рождается государственный человек: он принимает за свою собственную природу то, что является копией политической конструкции. Если внушить, что человек «по природе» ведёт себя как государство — агрессивно, расчётливо, без чувства долга, — то логику самой государственной деятельности принять гораздо легче. И тогда справедливость, добро и долг растворяются в простых формулах: максимум удовольствий и продление жизни любой ценой.

И вот уже политика — не отражение человеческой природы, а политическое лекало, по которому перекроили сам образ личности. Перед нами не люди, а их государственные doppelgänger, воспроизводящие ту же риторику и ритуалы, что и правительственные делегации за переговорным столом.

Умер на 88-ом году жизни актёр Теренс Стэмп. Везде пишут про какие-то его роли в фильмах «Супермен» и «Звёздные войны». Такое я не смотрел. Для меня он связан только с одним фильмом — «Теоремой» Пазолини, где новопреставившийся играл таинственного незнакомца, посещающего в качестве внезапного гостя семью итальянского промышленника. Ничего хорошего этот визит, конечно, представителям миланской буржуазной среды не несёт: только смерть, безумие, распад личности.

У «Теоремы», разумеется, есть понятное «социалистическое» объяснение в свете политических воззрений режиссёра — буржуазия обречена, её ничто не спасёт, она взращивает в себе условия собственной аннигиляции. Есть и «религиозные» интерпретации — весть о прибытии гостя приносит почтальон (разумеется, Нинетто Даволи), радостно размахивающий руками, как крыльями. Обострённое чувство опасности и повышенный интерес к перверсиям заставляет некоторых соотечественников видеть в фильме исклюительно старую-добрую пропаганду гомосексуализма — ну, свинья грязь найдёт.

Мне вовсе не хочется предлагать свою интерпретацию самой работы, я задумался о другом: вот уже много десятилетий нам говорят про эту самую буржуазию, которая не выдерживает столкновения со священным и потусторонним (или с изменением характера производства, или ещё с чем). Ну хорошо, допустим. Но, вспоминая сейчас «Теорему», я прихожу к странному выводу — даже эти «поверхностные» антигерои послевоенного капитализма выглядят на фоне дня сегодняшнего вполне прилично, они — практически Маресьев из «Повести о настоящем человеке» по сравнению с тем, что транслируется в качестве нормы современной массовой культурой, и что приходится встречать каждый день в социуме.

Трудно себе даже представить такой фильм, снятый сегодня. Герои «Теоремы» способны чувствовать глубокую трагедию своей жизни даже несмотря на то, что ничего особенно предосудительного за ними не замечено. Они не лгут, не льстят, не пресмыкаются, не пакостят. Да, конечно, для человека этого вовсе недостаточно, и теплохладность тоже порок: потому они и не выдерживают столкновения с гостем. Но они, хотя и были уже magni nominis umbra, всё же могли действительно называться буржуа и им было что терять. Да, их мир разлетается на осколки, но у них хотя бы был этот мир. Чью жизнь мог бы разрушить Теренс Стэмп и его герой сегодня?

Что если бы он обнаружил, что смерть, безумие и распад личности — это социальная норма? Всё-таки, даже чтобы низко пасть, нужно сперва сколько-нибудь высоко стоять. Сегодня «Теорема» напоминает о том, что в мире тотального прекариата пора оплакивать старую буржуазию, безусловно имевшую своё собственное достоинство. Так что Стэмп, как и его герой когда-то, ушёл, а трагедии, увы, не предвидится.