Пэнси посмотрела на свою пиалу.
      
      — Невозможно остановиться.
      
      — Очень насыщенный вкус, — кивнула Гермиона, не зная, как продолжить разговор.
      
      — Действительно.
      
      — Верно.

      Становилось ясно, что каким-то образом домашний арест оказался более приемлемым, чем свобода. Может, всё дело в неизвестности? Он с нетерпением ждал того дня, когда выйдет за пределы поместья, мечтал о том, что увидит и чем займётся.
      
      А теперь он почти ничего не делал и не мог даже представить, что его может заинтересовать что-то большее.
      
      Какой в этом смысл?
      
      Как могут вещи (вся его жизнь умещается в этом слове) вызывать такое невероятное чувство неудовлетворённости?
      
      Как он может испытывать такую отчаянную скуку?

Можешь звать меня Эл.
 
Человек идёт по улице
Говорит человек: «Почему я такой мягкий
в серёдке, а?
Почему я такой мягкий в серёдке?
Остальная-то моя жизнь — просто жесть.
Мне необходима фотосессия,
Прошу дать возможность загладить, искупить.
Не хочу в итоге оказаться карикатурой
На мультяшном кладбище.
Костеоткапыватель, костеоткапыватель,
Собаки под луной.
Там вдалеке моя хорошо освещённая дверь.
Господин Пивное Брюхо, Пивное Брюхо,
Уберите Ваши лапы от меня.
Знаете, уже ей-Богу не смешно.
 
Если будешь моим телохранителем,
Я буду твоим давно потерянным другом.
Я могу звать тебя Бетти,
А ты, Бетти, когда звонишь мне,
Можешь звать меня Эл.
 
Человек идёт по улице.
Говорит человек: «Почему меня все игнорируют?
Я так распыляю внимание по мелочам.
И, печаль — ночами ворочаюсь, не могу уснуть.
Где мои жена и семья?
А что если я вот умру прямо тут?
Кто будет моим образцом для подражания,
Сейчас, когда моего образца для подражания
Больше нет, больше нет?»
Он затерялся где-то в переулке
С такой маленькой пухлощекой девушкой
С лицом летучей мыши.
Всё это время, всё это время
Происходили какие-то инциденты и аварии,
Сыпались какие-то облыжные обвинения и намёки.
 
Если будешь моим телохранителем,
Я буду твоим давно потерянным другом.
Я могу звать тебя Бетти,
А ты, Бетти, когда звонишь мне,
Можешь звать меня Эл.
Зови меня Эл.
 
Человек идёт по улице.
Это улица в странном мире,
Может, это «третий мир»,
Может, он в первый раз здесь.
Человек не знает языков,
Валюты у человека — ноль,
Человек — иностранец,
Он окружён звуком, звуком.
Скотина-то вся на рынке,
Бродяги и сиротские приюты...
 
Человек оглядывается, осматривается.
Он видит ангелов в архитектуре,
Кружащихся в бесконечности.
Человек говорит:«Аминь!» и «Аллилуйя!»
 
Если будешь моим телохранителем,
Я буду твоим давно потерянным другом.
Я могу звать тебя Бетти,
А ты, Бетти, когда звонишь мне,
Можешь звать меня Эл.
Зови меня...
 
На на на....
 
Если будешь моим телохранителем,
Я могу звать тебя Бетти.
 
Если будешь моим телохранителем,
Я могу звать тебя Бетти.

Что-то острое врезалось в висок, прервав поток мыслей, которые оказались крайне неуместными. И возмутительными. Что с ней не так? Гермиона закатила глаза, схватила летающий предмет, который всё ещё пытался увязнуть в её волосах, и наконец вытащила его.

Аккуратно сложенная срочная записка, адресованная ей.

Записка начала вибрировать, когда Гермиона просунула палец под уголок и открыла её.

Сердце забилось чаще, когда она прочитала сообщение, и все другие мысли исчезли — она бросилась к лифту.

      Просматривая свои записи, Драко всё больше убеждался только в одном: Руквуд, похоже, принимал решения наугад. Часто они противоречили друг другу и почти всегда вредили благу общества — даже тем, кому Руквуд пытался угодить.
      
      Такое чувство, что для принятия решений он использовал один из тех магловских шаров... «Магическое число»? Что-то в этом роде. Грейнджер упомянула о них месяц назад в своей колонке, и тогда Драко попросил Миппи раздобыть прототип в магловском Лондоне.
      
      В один особенно скучный день Драко спросил этот шар, стоит ли ему покончить с собой.

— Возможно, тебе стоило бы воспользоваться своим мозгом. Или у тебя его нет? — усмехнулась она, стоя в васильково-синем платье рядом с пони паломино и поглаживая его бархатистый нос.

— Ты же моя мать, с чего ты взяла, что твой собственный сын безмозглый?

— Сын, который позволил мне умереть, согласно сплетням портретов, так что прости меня, если я не доверяю твоему уму или состраданию.

Лошадь заржала.

Ну вот! Стервы. Они обе.

— Не мог бы ты передать ему... — Она помедлила. — Вообще-то, если подумать, я не уверена, как вы с ним общаетесь. Во всяком случае, я бы хотела с ним поговорить.
      
      — Нет.
      
      — Пожалуйста?
      
      — О! — Ворота изогнулись в ухмылке, затем распрямились. — Нет.
      
      Гермиона запустила в ворота оглушающее заклинание, которое, если можно так выразиться, вызвало у тех возмущение.
      
       — Ты что, идиотка? Каким образом оглушающее заклинание повлияет на кусок металла?