Драко выдохнул. Три года с сентября 1998 года плюс пятнадцать месяцев под домашним арестом, что приводит их прямо к концу 2002 года, а это означает, что они почти что...
      
      — Две тысячи третий.
      
      — Динь, динь, динь, — Тео опрокинул в себя бокал, прижав палец к краю, чтобы ингредиенты коктейля не вывалились ему на лицо.
      
      — Что такое время на самом деле… — размышлял Драко, напрягая челюсти. У него не осталось недель… у него остались часы.
      
      Блядь.

— Я не могу этого сделать, — Драко не был уверен, произнёс ли это вслух, но взгляд на Тео подтвердил, что да, произнёс.
      
      Тео выглядел так, будто мог согласиться, будто был близок к тому, чтобы сдаться и позволить Драко остаться дома, здесь, навечно.
      
      Тео единственный, кто по-настоящему знал Драко, и он видел, что тот балансирует на грани. Тео спасёт его.
      
      — Ты можешь, — сказал он. — Ты это сделаешь.
      
      О, да что он, блядь, вообще знает?

      — Помни об этом, Трип. Тебе суждено быть здесь. Теперь это твоя работа. Теперь ты — служитель добра. Всегда помни об этом.
      
      Именно эти слова Обратного Отсчёта и то чувство, которое возникло в его груди и выплеснулось наружу, позволило ему на той же неделе вызвать своего первого Патронуса.

Гермионе всегда нравилось следовать расписанию — чем больше дел, тем лучше, — но в последнее время её склонность к планированию стала скорее похожа на отчаяние, чем на неизменный принцип.
 
Ей становилось всё труднее управлять своей жизнью. Она смотрела в будущее и не видела перед собой чёткого пути, и это пугало больше, чем она могла бы признать.
 
Но — и это несомненно заслуживает повторного упоминания — она не имела времени погружаться в хандру, она отказывалась включать это в своё расписание.

      Пэнси посмотрела на свою пиалу.
      
      — Невозможно остановиться.
      
      — Очень насыщенный вкус, — кивнула Гермиона, не зная, как продолжить разговор.
      
      — Действительно.
      
      — Верно.

      Становилось ясно, что каким-то образом домашний арест оказался более приемлемым, чем свобода. Может, всё дело в неизвестности? Он с нетерпением ждал того дня, когда выйдет за пределы поместья, мечтал о том, что увидит и чем займётся.
      
      А теперь он почти ничего не делал и не мог даже представить, что его может заинтересовать что-то большее.
      
      Какой в этом смысл?
      
      Как могут вещи (вся его жизнь умещается в этом слове) вызывать такое невероятное чувство неудовлетворённости?
      
      Как он может испытывать такую отчаянную скуку?