Introduction

Привет, меня зовут Егор Фёдоров, я занимаюсь журналистикой последние пять лет.

За это время я прошел путь от детско-юношеских газет формата A4 до международной корпорации, но так и не научился систематизировано, кропотливо изучать ремесло. Я придумал этот блог, чтобы заново учиться

В студенческие годы меня очень сильно вдохновлял период, когда «Медуза» делала лонгформ-истории грейт эгейн. Когда я зачитывался репортажами Сашы Сулим, Даниила Туровского под редактурой Шурика Горбачёва, который активно вёл блог с крутыми примерами нарративной журналистики с Запада.

Из-за них я впервые открыл для себя The New Yorker, увидел обалденные тексты Бена Тауба и Рэйчел Авив — и понял, что вот куда надо мысленно расти. К западному сторителлингу приближал агрегатор Longform.org, но и он в январе 2022 года почил, объявив о частичном прекращении работы — теперь там выходят только еженедельные подкасты с журналистами.

Я долго маялся в поиске альтернатив и в итоге решил поступить, как когда-то журналист Павел Борисов со своей рассылкой альбомов по пятницам: не можешь найти нужное — сделай сам. Вот буду делать

В этом блоге я буду собирать интересные репортажи и расследования от русскоязычных и иностранных журналистов. Возможно, что-то даже будет переводиться полностью (в черновиках уже что-то есть!)

Также мне интересны новости из мира медиа в целом, я охотно слежу за материалами GIJN и Nieman Foundation, поэтому какие-то пересказы их инсайтов будут тоже.

Все, чтобы вдохновить себя, и, если получится, других

Как свалить из России в Грузию на велосипеде

Кто. The Village / Андрей Яковлев

О чем. Гонзо-репортаж о печально известной очереди на сухопутной границе России и Грузии «Верхний Ларс — Дарьял». 40 часов без сна, драка, 45 тысяч рублей взяток и лишь один вопрос от грузинского пограничника.

Почему интересно. Чтение напоминает американские горки. В одном абзаце ты охереваешь и хватаешься руками за голову, а в другом смеешься, потому что по-другому, наверное, нельзя. Первый текст по этой сложной теме, где есть такая полифония.

Образы попутчиков и соотечественников переданы рвано, но достаточно ёмко. Чего стоит только один Витя, который добрался до заветного КПП и обнаружил, что по ошибке взял паспорт жены. Это и впрямь Хемингуэй поспорил, что сможет написать самый короткий рассказ, способный растрогать любого...

💬 Иду влево в кусты. Нахожу отличное место, где меня не видно. Вешаю рубашку на дерево, растегиваю ремень. «Ты. Что. Охуел?», — надо мной грузинский военный. Он на скале, а я под ней. Орет, что все охуели и что здесь камеры. Кричит долго и надрывно. Я чуть не зашел посрать в Грузию, в кусты.

🗞 Читать (без пейвола) / 10 минут

Как переживают ПТСР американские солдаты, участвовавшие в выводе войск из Афганистана. Перевод

Я обещал переводы интересных текстов — и вот! Решил в ближайшее время сфокусироваться на теме войны, но уже прошедших дней: Афганистан, Вторая мировая и тому подобное.

Хочу понимать, какие тексты и какие слова будут нужны, когда война в Украине закончится, хоть сейчас говорить об этом как-то неуместно и даже пошло.

Кто. Task & Purpose / Haley Britzky

О чем. Американские военные к годовщине вывода войск из Афганистана рассказали о непонимании со стороны армии, общества и властей, а также о психологических проблемах после увиденной жестокости.

Почему интересно. Видимо, ситуация, когда армейское командование забивает хер на обычных военных и их проблемы уже на гражданке, врет о проблемах на публике — универсальная, потому что характерна, как для России, так, выясняется, и для США. Полезно почитать, чтобы понять «а как у них».

💬 Бен Джонсон, на глазах которого расстреляли двух женщин, говорит, что талибы ровно так же поступили со своим товарищем, который уснул, сидя на кресле, и случайно нажал на спусковой крючок.

Многие также признают, что и не надеялись увидеть честные поступки от верхушки командования, чьи приказы они выполняли. По словам Нейта Перрино, вся война в Афганистане, в первую очередь, была связана с ложью и замалчиванием со стороны командиров и старших должностных лиц.

🗞 Читать перевод / 12 минут

Как Кремль прятал факты о жизни Путина, его отношениях с семьей, друзьями и собственным народом

Кто. Проект

О чем. Как Владимир Путин менял свой публичный образ от «своего парня» до «исторической личности», создавая препятствия людям, которые с пиететом занимались его биографиями.

Почему интересно. Нетипичиное журналистское расследование, потому что главный источник информации в нем — книги, а не слова источников. Но тут и главная трудность: как достать книги, которые под неофициальным запретом, а их тиражи раскуплены или вовсе исчезли?

Как паззл, авторы собрали из отрывков биографий разных лет образ Путина до президентства. Он сильно опаздывает на свидания, не помогает жене с детьми, ведет себя по-свински, когда за ним ухаживают, и — мое любимое — гоняет крыс по подъездам (безуспешно, крысы дают отпор).

Главный вывод, к которому приходят журналисты и он совершенно очевиден: после 2012 года Путин превратился из человека, который ездил на "Ладе Калина" по Дальнему Востоку, в политическую мессию (ну, это он так думает). Получилось препарирование синдрома вахтера в масштабах империи.

💬 После второй книги (Блоцкого) стало ясно, что получается правда. Но не та правда, что нужно. И проект срочно свернули.

🗞Читать / 18 минут

📺 Видеоверсия / 23 минуты

Как стереотипы о «настоящем мужчине» отправляют россиян на войну

Я сейчас работаю над темой о том, как война и особенно мобилизация повлияли на психологическое состояние людей. И один из аспектов, который меня интересует — как так вышло, что умные, рациональные мужчины часто оказываются инфантильными в самый ответственный момент жизни.

Ответ пришел от психолога, который больше десяти лет изучает тему маскулинности и гендерных стереотипов.

Кто. Черта

О чем. Интервью о том, откуда берется убеждение, что поехать на войну лучше, чем бегать от нее, и как токсичная маскулинность и патриархальное воспитание мешают принимать взвешенные решения

💬 В подростковом возрасте, когда в компании друзей идешь на драку в соседний район, где можно «огрести», все боятся, но идут. Потому что надо. Потому что спросят: «Ты что, ссышь?». Стыд — это очень мощный инструмент управления вообще всеми, и мужчинами в частности.

💬 Сейчас очень страшно, что делать — непонятно. Человеку нужен путь эвакуации, и поход на фронт может им стать

🗞 Читать / 9 минут

Немного подвыпал из графика, но сейчас наверстаем. Расскажу личную историю о влиянии текстов на интересы

Октябрь 2019, Рига. В выходной я валялся на кровати и лениво листал сайты в поисках интересного чтива.

The New Yorker. Мой Терезинский дневник. Зузана Юстман. История. 30 минут чтения, — сказал мне Longform.

Посмотрим. Рубрика Personal History мне всегда нравилась.

После прочтения я спешно начал искать, есть ли в Риге что-либо, связанное с историей Холокоста. Очень скоро я вышел на улицу и отправился в сторону Маскачки — рижского микрорайона, который местные настоятельно советовали обходить стороной. Это уже особо не волновало: на территории Маскачки когда-то находилось крупное еврейское гетто.

Через неделю я шёл по промокшему подзолистому грунту от станции Дарзини в сторону Саласпилского мемориала. Я никогда раньше не был на местах бывших концлагерей.

Надпись “За этими воротами стонет земля”, скульптура с жестом “Рот фронт”, венки с лентой “Узникам Саласпилса”. Никогда не думал, что память о боли можно сохранить так. Не в виде скучной экспозиции с пожелтевшими бумагами за потускневшими стеклами, как в краеведческих музеях малых городов, а как цельное архитектурное решение.

Позже, по дороге до аэропорта Риги, я обсуждал с таксистом, который оказался историком, память о Холокосте в Риге, а он пытался вразумить меня, что нацисты для латышей ничем не отличаются от коммунистов. Я не успел доехать до Румбульского и Бикерниекского лесов, мест массовых казней евреев, о чем до сих пор жалею.

Тут я должен оговориться, что я не еврей, никто из моих родственников, насколько мне известно, не был узником концлагерей. Я смотрел «Иди и смотри», «Список Шиндлера», пробовал читать «Черную книгу». В общем, иллюзий относительно нацистских преступлений у меня не было

Но эти полчаса чтения «Терезинского дневника» как будто полностью перетряхнули меня. В этой истории нет чего-то сложного: чешская документалистка Зузана Юстман описывает свое заключение, будучи ребенком, в Терезинском концлагере; попутно она задается вопросами о свойствах детской памяти и страхах, которые спустя 75 лет все еще вызывают вопросы.

В январе этого года я приехал в Чехию и на первых же выходных поехал в Терезин. Я мечтал об этой поездке больше двух лет. Мне сложно сказать, что я почувствовал, когда приблизился к воротам бывшего концлагеря, которые много раз видел только на картинках. После четырех часов хождения по малой крепости я понял, что это все было не зря.

Автобус в Прагу из Литомержице задерживался, я сидел на остановке и перечитывал «Терезинский дневник», уже отчетливее представляя, что и где происходило в жизни Зузаны Юстман. Тогда мне стало немного грустно, что не все люди могут познакомиться с ее историей — просто из-за языкового барьера. Херня какая-то.

На прошлой неделе я закончил перевод «Терезинского дневника» на русский. Я очень хочу, чтобы как можно больше человек прочитали его. И надеюсь, что он впечатлит вас. Внутри фотографии, которые я сделал во время визита.

Я еще только начинаю погружаться в историю Холокоста — посетил два лагеря, не читал толком научную литературу — но весь этот интерес когда-то начался с обычного текста в журнале.

А вот и сам перевод текста

Кто. The New Yorker / Zuzana Justman

О чем. Рефлексия бывшей узницы чехословацкого трудового лагеря Терезин, чьи друзья и близкие погибли в Аушвице во время Холокоста.

Почему интересно. Откровенный автобиографический материал и переоценка детского травматичного опыта уже с позиции взрослых лет.

А еще попробуйте заменить слова «Германия» и «Чехословакия» на названия двух других стран и вы, скорее всего, почувствуете неприятное отражение уже сегодняшних дней.

💬 Я писала с наивной осторожностью: «До восьми лет я жила обычной жизнью… но потом иностранная нация вошла в мою страну» — я думала, что возможный нацистский читатель обидится не так сильно, если я не напишу о том, как Германия вторглась в Чехословакию.

💬 Я не могла справиться с чувством вины и стыда за то, что нахожусь под «защитой» маминого любовника, когда других отправляли на смерть — и это чувство вины до сих пор живет со мной.

🗞 Читать перевод / 20 минут

Как риелтор "взломал" лотерею и заработал $30 млн

Кто. The Atlantic / Jeff Maysh

О чем. Успешный риелтор из Детройта, албанец Виктор Джёнай несколько лет искал способы, как предугадывать результаты лотерей. Алчный игроман вывел свою "теорию вероятности" и поставил на поток покупку победных билетов, зарабатывая и проигрывая миллионы долларов.

Почему интересно. Современный плутовской роман с элементами детектива.

Жажда обмануть лотерею — чисто американская история. Причем, ученые-математики не признают разумность подобных расчетов, потому что шарики в лотерейном барабане не поддаются каким-либо алгоритмам.

Тем не менее, Джёная это не остановило: он подсел на лотерейную игру, подсадил своего не очень богатого друга, а также инвесторов в недвижимость — и тем самым привлёк внимание правоохранительных органов.

💬 У Джёная были 500 выигрышных билетов на сумму $5000 каждый — персонал потратил шесть часов, чтобы выписать все банковские чеки.

💬 Я спросил, каково это — выиграть три лотерейных джекпота за 47 дней. «Я Дороти Гейл из ебучего "Волшебника страны Оз", чувак, — засмеялся он. — Я, блядь, Мухаммед Али. Я космический путешественник. Это безумие, чувак. Безумие»

🗞 Читать / 28 минут

🧐 По теме: Как группа студентов Массачусетского технологического института переиграла гослотерею штата

Простая структура работает лучше всего при рассказе сложных тем — на примере репортажа из Бучи

Пулитцеровская лауреатка, журналистка Джеки Банашински в колонке для проекта Nieman Storyboard размышляет, почему простой по форме нарратив, с одним главным героем, лучше всего справляется с рассказом проблемной истории.

«Микро раскрывает макро: личная и индивидуальная история становится универсальной. Главное — найти подходящего героя», — считает Банашински.

В качестве примера она приводит очерк Кэти Энгельхардт (The California Sunday): историю об одном из первых очагов COVID-19 в США, рассказанную через постояльца дома престарелых. В 2021 году этот текст получил George Polk Award, рекомендую.

Питер Джэймисон из The Washington Post на примере одной семьи отразил споры вокруг политики вакцинации по всей стране.

«Чтобы понять важность структуры, почитайте тексты Эли Саслоу о бедности и бездомных в городах США или об уничтожении среднего класса», — также рекомендует Банашински.

Она понимает, что найти цельного героя, через историю которого можно раскрыть всю проблему — очень сложно, особенно если есть ограничения по срокам. Тогда Банашински советует взять нескольких, двух-трех героев, которые смогут отразить разные грани проблемы — как это сделали журналисты The New York Times Карлотта Гэлл и Олександр Чубко.

Они рассказали историю трех женщин, погибших во время массового убийства в Буче, чтобы передать читателям все ужасы войны в Украине.

▪️Триптих и параллельная структура

История начинается с абзаца, который кратко знакомит нас с каждой из женщин, давая понять, что обстоятельства их смертей отличаются, но все же являются частью общей истории.

💬 Одну жестоко избили и убили выстрелом в глаз. Другую нашли в погребе с простреленной головой. Третью, 81-летнюю пенсионерку, нашли повешенной в саду — возможно, ее убили или довели до самоубийства.

Далее журналисты по очереди рассказывают про каждую убитую: кем она была, чем занималась в жизни, описания со слов близких, чем занималась накануне исчезновения. Каждая из частей обрывается, создавая неприятное ощущение неизвестности:

💬 15 марта ее мать опубликовала в Facebook пост: «Если кто-то знает о ее местонахождении, пожалуйста, позвоните»

💬 Родители уговаривали ее не выходить из дома, но 13 марта она ушла, чтобы найти собачий корм, потому что он заканчивался. Она так и не вернулась.

💬 Когда Евгений в последний раз разговаривал с бабушкой, она плакала, но была счастлива, что они вне опасности. "Она сказала, что все хорошо", - вспоминает он.

Повествование перебивают три коротких абзаца о том, что происходило в Буче в это время. Затем авторы возвращаются к каждой женщине, чтобы рассказать о том, как были найдены тела и что было известно, или не известно, о том, что с ними произошло.

Текст заканчивается тремя короткими, параллельными абзацами, которые выступают чем-то вроде эпитафии погибшим.

💬 Отец Анны, Владимир Копачев, умер 7 июля, вскоре после того, как похоронил свою дочь. Его тело лежит рядом с ней на городском кладбище Бучи в месте, отведенном для жертв войны.

💬 Родители Оксаны Сулимы специально посетили погреб, где она умерла. Ее мать, плача, раздала сладости соседям.

▪️Сложным темам — простая структура

Когда в повествовании несколько героев или сложная тема, появляется соблазн выбрать структуру, соответствующую этой сложности. С этим могут справиться креативные и дисциплинированные авторы, считает Джеки Банашински.

Например, журналистка Ким Кросс для описания встречи двух велосипедистов с именами-палиндромами — Noel и Leon — в пустыне Казахстана использует «зеркальную» структуру: текст начинается и заканчивается в одном и том же месте, а Кросс «перемещается» к каждому велосипедисту и следует за ним, пока они не встретятся.

Но зачастую, пишет Банашински, лучший прием — это прямолинейность. Вы легко и быстро пишете — читатель легко и быстро погружается.

«Структура триптиха в "Трех женщинах из Бучи" выделяет историю каждой из них и не запутывает читателя, а конец текста доносится эхом к его началу», — резюмирует журналистка.

Как Харуки Мураками придумывает своих персонажей (и романы)

Это не совсем про журналистику — точнее, совсем не про нее — но пройти мимо этого эссе я не смог.

Кто. The Atlantic / Haruki Murakami

О чем. Известнейший 73-летний японский писатель раскрывает внутреннюю кухню своего ремесла.

У персонажей Мураками нет живых прототипов. Свой творческий метод он называет «Автоматические человечки» (Automatic Dwarfs): когда писатель впервые сел в автомобиль с «автоматом», у него возникло ощущение, что передачи переключают специальные человечки («фиксики» зашли в чат).

Чтобы писать о людях, их нужно знать: как они выглядят, общаются и ведут себя, какие у них запоминающиеся черты. Если тебе кто-то не нравится, нужно задаться вопросом: почему я так реагирую?

«Столкновение различий развивает сюжет», — подсказывает писатель.

Почему интересно. Камон, это же Мураками.

Мне понравилась мысль, что любой опыт, даже глубоко негативный, можно «переплавить» в предмет размышлений в романе, но это требует определенной выдержки и труда. В качестве примера Мураками называет «Бесов» Достоевского, где один странный второстепенный герой сменяет другого, и романы Нацумэ Сосэки.

«Это романы, созданные не разумом, а скорее ощущениями и опытом. Сосэки перенес свои наблюдения в каждую строчку, и, читая их, ты чувствуешь некое умиротворение», — пишет Мураками.

Ниже еще несколько цитат, но вообще советую не полениться и прочитать/перевести эссе полностью, если вы занимаетесь созданием текстов «с нуля».

💬 Создание персонажа — это бессознательный и интуитивный процесс. Здесь нет никакого логического выбора, если честно. Я вынужден делать только так, иначе герои получатся неестественными и мертвыми. Вот почему на начальной стадии я оставляю все на усмотрение «автоматических человечков».

💬 Персонажи, живые в литературном смысле, рано или поздно выйдут из-под контроля писателя и начнут жить сами по себе.

💬 Что мне больше всего нравятся в писательстве — это ощущение, что я могу стать кем угодно, кем захочу. <...> Cоздание и наполнение пространства романа через вымышленное «я» было моей первоначальной целью, но со временем у меня появилось ощущение, что мне нужно больше. Спустя 20 лет после выхода первой книги я решил отступить от повествования от первого лица.

💬 Каждый раз, когда я сажусь за новую книгу, я ставлю себе конкретные, видимые цели. Когда я преодолеваю новый барьер и достигаю чего-то нового, я правда чувствую, что вырос, хотя бы на чуть-чуть, как писатель. Это как подниматься по лестнице — ступенька за ступенькой. Ограничений по возрасту нет.

🗞 Читать / 18 минут

Видимо, наполнение канала будет проходить рывками, но хоть как-то. На этой неделе вышло много интересных русскоязычных текстов, приступим

Как сельский священник сдал ФСБ оппозиционера за антивоенные взгляды

Кто. Медиазона / Мария Чернова

О чем. В октябре настоятель православного храма Сергей Кандыбин донес на местного политика Сергея Угляницу из-за антивоенной позиции. Точнее, якобы из-за фразы: «Я поставлю свечи за победу Украины и удалюсь из вашего храма»

На Угляницу возбудили два административных дела — удивительно, но за мартовские посты в соцсетях. Недавно их закрыли из-за грубых процессуальных нарушений оперативников ФСБ. Но Угляница считает, что от него все равно не отстанут.

Почему интересно. Сам конфликт по-своему архетипичен: церковь становится участником политического давления и использует для этого самую мерзкую форму — донос (спасибо, что не анонимный). Первой напрашивается аналогия с репрессиями против диссидентов в советские годы.

В августе я наткнулся на интересный случай из Забайкальского края. Иван Слепоногов из Читинского района пришел в церковь помолиться за российских солдат. Он выкрикнул: «Слава ребятам, погибшим на Украине!»

Настоятелю церкви и прихожанам послышалось «Слава Украине». Слепоногова задержали, составили протокол, но суд дело тоже закрыл, потому что «послышалось» — все ещё так себе аргументация.

💬 Житель поселка Александр Власевский признается, что раньше прихожане тельминского храма были об отце Сергии хорошего мнения, «несмотря на некоторые моменты», но сейчас откровенно разговаривать с ним опасаются.

💬 В разговоре с «Медиазоной» клирик подтвердил, что обратился с заявлением на экс-депутата в ФСБ. Свое решение он объясняет «страхом за безопасность страны».

🗞 Читать / 8 минут

Как украинцы живут во время войны и защищают свою страну от России

Кто. Медуза / Шура Буртин

О чем. История войны в Украине, рассказанная людьми, которые потеряли своих близких и лишились дома, и российским журналистом, который пробыл в стране два месяца.

Почему интересно. 50-летний Шура Буртин — наверное, один из самых главных очеркистов в России.

Он разговаривает с десятками очевидцев и формирует из этих голосов цельную картину. Кропотливая, занимающая кучу времени документальная работа, которую может позволить себе не каждая редакция. Но это того стоит: что ни текст, то instant classic.

В 2021 году Буртин разговаривал с белорусами о протестах против Лукашенко, в этом году — с россиянами о войне (получил за это «Редколлегию»), а сейчас — с украинцами.

«Полгода я эту гирю пилил. В один текст все не влезло, часть историй пришлось печатать отдельно, там такой гул голосов получился. И он как раз дает ощущение, в котором живет Украина», — пишет сам Буртин. И правда: получился вербатим-спектакль.

Цитата будет всего одна, потому что все тексты Буртина буквально сотканы из них.

💬 В самые острые периоды, когда гибнут люди, происходит апокалипсис, возникает какая-то надежда, что все будет по-другому. Но теперь у меня ее уже почти нет. Ты, наверное, думаешь, что свобода — это Украина. А это война.

🗞 Читать: репортаж / монологи (120 / 40 минут)

🔎 По теме: майский очерк об обороне Киева Люка Могельсона с фотографиями Джеймса Нахтвея (The New Yorker)

🗞 Post — альтернатива Твиттеру и Spotify для новостей. Аналитика

Предыстория. После того, как Илон Маск приобрел Твиттер, он объявил об изменениях в политике соцсети — например, разблокировке забаненных аккаунтов (тот же Дональд Трамп) — и начал массовые увольнения сотрудников. Опасаясь токсичного контента в лентах, бренды и крупные рекламодатели потянулись к выходу (это очень бесит Маска).

Одна из самых известных альтернатив Твиттеру на сегодня — Mastodon. А две недели назад появилась еще одна — Post, «платформа для настоящих людей, с настоящими новостями и гражданскими обсуждениями».

Что интересного. Как пишет редактор Nieman Lab Лаура Оуэн, Post хочет выстроить свой бизнес вокруг микродонатов за новости. У Post есть своя валюта points, при регистрации пользователю начисляется 50 «поинтсов».

Агентство Рейтер уже публикует все свои новости на Post. Три «поинтса» — и вы узнаете про банкротство криптовалютной площадки BlockFi. Но самое забавное, что вы можете узнать об этом бесплатно — на сайте того же Рейтера. Лаура Оуэн сомневается, что кто-то готов платить за это, даже бесплатными поинтсами.

«Мы хотим давать заинтересованному пользователю полезный контент по разумной цене. Если вы заходите на платформу, проводите 15 минут и уходите, чувствуя себя умнее, то это успех», — описывает стратегию Post его создатель Ноам Бардин.

Что с этим не так. Пока ощущение, что Post пытается придумать Spotify для новостей, где вместо музыкальных лейблов и артистов — СМИ, журналисты и лидеры мнений. Это, конечно, интересный подход к треугольнику «создатель — издатель — соцсети». Но.

Эта модель будет работать, если, например, такие гиганты, как NYT и WSJ, согласятся делиться контентом за комиссию (ее размер не раскрывается).

Пользователям, конечно, удобно. Один раз заплатил — и все издания на одном экране. Но что будет делать Post, когда десять СМИ напишут про одно и то же событие? У кого будет право первенства: кто первее или кто полнее или кто достовернее рассказал? Новости — это не музыка, про инфляцию я дважды читать не буду.

А еще у Post предусмотрена возможность донатить любимым пользователям. Наверно, есть несколько экспертов, за чьи треды я была бы готова заплатить доллар, рассуждает редактор Лаура Оуэн, но в Post отключена возможность создавать треды. Ха-ха!

В общем, у Post — очень необычная бизнес-модель в теории, но пока она выглядит сырой. Посмотрим, что будет дальше!