1957 — Milo Greene

Когда мы стали такими циничными?
Помнишь хохот, что вырывался из уст при соприкосновении наших взглядов, пальцев?
Заразительный смех от пролитых напитков на одежду: без недовольства и мыслей о запачканной рубашке.
Липкие руки от десерта, которым тыкали друг друга в носы, мгновенно вытирая его языками.
Помнишь те искренние, порой даже детские фразы и движения? Такие прозрачные, чистые и ясные. Настоящие.

Когда мы стали такими циничными?
Перебираем каждое слово, обдумываем каждый шаг не потому, что боимся потерять…

…потому, что не хотим показаться «не теми».
Недоговариваем, даже молчим. Слишком много думаем, контролируем — снова молчим.
Даже когда любим, даже когда по-настоящему чувствуем.
Всё так же молчим.

Возводим из своих мыслей километровые стены, скрываемся. Копим все чувства и слова, будто откладываем сбережения на домик у моря в Италии, чтобы там — в отдельной кладовой — продолжать всё прятать.

Но ведь мы никогда не умели консервировать. Нет. Так нельзя: всё испортиться… или испарится в бессмысленности, в боли, сдавливающей грудь, перекрывающей доступ к свежему морскому бризу.
Это лишит нас жизни.
Уже лишает.

text: @fatriste for @prose

Night Time – The xx

Я забываю тебя с сентября. Забываю в вихре предновогодних праздников. Посреди промозглого февраля. Вспоминаю — в марте. Следую по маршрутам нашей Москвы. Забываю — вытаптывая старые дороги новыми шагами. Вспоминаю, пока еду в такси, опаздывая на работу. Забываю, смахивая песню-ассоциацию. Вспоминаю, набирая сообщение в запыленном диалоге — и забываю, не придумав что написать. Я отталкиваюсь от старта «забыть», чтобы пробежать эстафету «вспомнить» — я олимпийская чемпионка в этом безрезультатном спорте. У меня ничего не получается — выигрыша не существует, он не прописан кодом Вселенной. В матрице существующей реальности — мы зарыты друг в друге, где-то между сердец. Наши ребра — ставни места, где нам суждено быть вместе. Мы кружим друг напротив друга. Мы хищные звери. Мы — в хищном мире. И я пытаюсь тебя забыть, правда пытаюсь, но ты вспыхиваешь перед глазами. Всегда ты. Ты — посреди сентября. Твои объятия — в центре бесснежной Москвы. Твое смазанное, болезненно-ощутимое возвращение — в начале марта. Я не знаю, что тебе сделать, чтобы я смогла о тебе забыть. Не знаю — что сделать себе. Кручу воспоминания, жую, словно жвачку. У меня сводит скулы, мне надоело жевать — но у неё не заканчивается вкус. И у моих воспоминаний о тебе — не существует срока годности. Это не прописано кодом Вселенной. В матрице существующей реальности — всегда ты. Посреди любого времени года Москвы. И я забываю о тебе, чтобы вспомнить, что забываю.

text: @sontticelli for @prose

Так уж вышло, что любить двоих у меня не выходит. И это с моей то влюбчивостью! Тебя любить легче. Любить Меня оказалось невыносимо сложно. Настолько, что даже я сама с этим не справляюсь. Остаться бы с тобой, оставить себя и не сказать себе ни адреса, ни фамилии… пускай ищет Тебя и Меня в Тебе. Пускай плачет. Пускай вскрывается по утрам под Гульда в ванной. Мой остаток без себя станет раствором в твоих венах, утренним ознобом от открытого настежь окна, судорогой, сухожилием. Я молюсь об этом. Денно и нощно. Кого я в тебе люблю? Не любовь ли ко мне? От этого страшно. Я в себе только и люблю, что любовь к тебе. Это последнее, что осталось в мышечной памяти. Стиснутые в объятиях руки. Стиснутые от счастья глаза. А потом день, и в дне финал за финалом. А в следующей ночи распятие на полу, и мы стекаем с кровати потом.

Только потом ты скажешь, что устал. А я защипаю себя до красной геенны на коже. Ты ампутировал меня от себя. Не оставив ни адреса, ни фамилии…

text: @sonka for @prose

Она проплакала всю ночь, прежде чем выйти как ни в чем не бывало. Интуиция опять её подвела, и она вновь пошла по протоптанной, словно табуном лошадей, дорогой. Да, она знала, к чему может привести мимолётное общение (ведь любое такое общение приводило только к страданиям и боли). Но она всё равно шла туда в надежде обрести счастье и покой. Вновь допустила ошибку...
Но какую? И как её избежать в дальнейшем? Как перестать допускать её снова и снова? Как поменять сюжет уже известного всем романа?
Попробуем поменять ветку и пойти по пути вынужденного одиночества. У неё никогда это не удавалось... до конца. Потому что всегда было трудно противостоять даже малейшему вниманию в твою сторону. Но может именно в конце этого пути главная героиня найдёт исцеление? Время покажет. А пока, включается таймер)

text: @arrririna for @prose

я в безбашенно-хаотично-странном темпе грез улетаю на северный полюс в айсберг окунуться лицом,
я в Гималаи на пару деньков, только чтобы не видеть океан подлецов.
я уже обезумела, совсем потеряла мир, и в мираж превративши пыль,
с осколком оскала демона мыслей - ищу тебя по столице, боясь сильно влюбиться.
я совсем потеряла стыд и веду тебя по углям, хохоча твоим искрам в глазах.
ты не видишь. запутан. потерян.
видишь лишь тени.
я за спиной - совсем разуверившись - ты спускаешь курок, облачаясь в железо.
окутано сердце, потерян рассудок.
я собираю себя по столице в надежде снова влюбиться

text: @lilitromance for @prose

Хм. Мы даже не поговорили.

Ни до, ни во время — не после.
Всё, что между нами происходило, существовало в пределах моего беззвучного монолога. Он согревал тёплой иллюзией то хрупкое, что «было» между нами.
На этом всё и держалось — до тех пор, пока внутри не стало тихо. Каждая фраза безутешно повторялась сотни раз, истерлась и умирала своей естественной смертью, как умирают любимые вещи, к которым прикасаешься слишком часто.

Монолог.
Неужели мне всё привиделось? Так со мной не бывает.

Диалог с пространством. Просьбы, чтобы оно нашло хоть одно доказательство и сотни способов обогреть то, что было между нами.

Между нами?

text: @byalicealice for @prose

Пекин. Серо-туманный — у подножия отельных номеров. Серо-туманно-утренний, ещё не просолившийся влажностью майской жары, — щерит улыбку сквозь тучи. Она из потускневших крыш, она из зданий. У Пекинского дракона нет огня — в нем давно только пепел и смог, и его хребет тяжело извивается вдоль Великой стены. Каменеет, сливаясь с бесконечностью прожитых веков. По нему ежедневно вышагивают толпы туристов. И его дыхание — тяжелое, ворочающееся на языке. И мы в Пекине — отяжелевшие чувствами, придавленные совместным «чем-то», что раскинулось в воздухе. И мы в Пекине — знакомые незнакомцы. Выдохнутые на поверхность драконьим дыханием. Ворочаемся между улиц. Держимся за руки, смотрим — в разные стороны. Держимся вместе — но ничего друг другу не говорим. И я сливаюсь с Пекином, пока он отсчитывает дни до возвращения. Пока маскирует тоску по дому желанием вернуться к работе. Маскирует — что ему здесь не место. Я глажу пряди волос, пока он лежит на коленях, пока едет в шипящем от звуков такси, уронив голову мне на плечо. Маскирую — что мне не место рядом с ним. Надеваю маску, словно играю в Пекинской опере. И если верить ее персонажам, мой грим — белого цвета, ведь я лгу каждый день. Себе и ему. И Пекину. Хотя Пекину, пожалуй, я лгу меньше всего — только тогда, когда говорю, что мне нет дела до майского удушья в воздухе. И иду в душ третий раз за день. И, прижавшись спиной к холодной плите, задыхаюсь от собственной лжи, но все глубже в ней увязаю. Страшнее, чем от нее отказаться, признаться в ней. Страшнее всего — заглянуть вглубь себя. И, желая забыться, я позволяю ему уронить себя на кровать, или прижать к панорамным окнам снятого люкса, или прижать — да к чему угодно, лишь бы к изнаночной стороне мозга не приставали эти глупые мысли. И сожаления — Боже, что угодно, кроме сожалений! — они сводят меня с ума, они рвут меня на куски. Адские гончие с его глазами. Прощаюсь с ними — с ним — в аэропорту. Подходят к концу его китайские сутки. Мои — только начинаются: за спиной ни чемодана, ни дорожной сумки. И, пожалуй, впервые мы друг перед другом обнажены. Больше не держимся за руки, но впервые — смотрим в одну сторону. Впервые — не маскируемся.

text: @sontticelli for @prose

Ruin Of Romantics — Long Cigarette

Я буду вечно для тебя худеющей и длинноволосой. Я буду для тебя - вечной среди длинноногих сучек, чтобы память твоя носила меня на руках, на зло. Ты остался единственной для меня дверью в реальность, тобой созданную, мной желанную. Ты заперся и что-то вдребезги разбил, а я так хотела босиком порхать над этими осколками. Я так хотела разозлить - тебя. Хотела поцелуями расправлять хмурость твоих бровей, кружевом накрыть остатки твоей ярой похоти. Но ты заперся в своей идеальной иллюзии и не выключил свет, зачем? Я мотыльком бьюсь о что-то стеклянное, холодное, московское, - шумом своих крыльев отгоняя от тебя светскую фальшь. Открой, и я научу тебя тонуть в метафорах. Я попрошу тебя развязать мой бант и покажу тебе что-нибудь русское, бумажное, русое. На коварство твоих вопросов я отвечу чем-нибудь фактурно вычурным, белым и невинным. Только открой дверь и развяжи мне бант, пожалуйста. Включи московского пафоса своего музыку, своих за стеклом спрятанных миров звуки. Я буду падать в мир твоих рук. Интересно ли тебе сжечь мои кружевные крылья или страшно быть мной разгаданным? Мне интересно кружить над ландшафтами твоих плечей, путать тебя своими русо-русскими сказками. И мне страшно понять тебя и твой московско-длинноногий мир. Покажи мне свои иллюзии, пожалуйста, - давай обманывать друг друга. Пожалуйста, позволь обмотать твои запястья своим кружевом. Пожалуйста, развяжи мой бант и расскажи что-то нереально романтичное, - я тону в бытия нашего посредственности. Я буду ведома твоими иссиня холодными речами, только открой дверь.

text: @barrtolli for @prose

SANTO — Bobby Nourmand, Jessica Zese

Мир после твоего ухода похож на атомную бомбу, взорвавшуюся в глубине — я просто не могу воспринимать это иначе. Боль так ослепляет, что все вокруг стелится сквозь налет взрывной волны, воспламеняющей мозг. Нечем дышать — ударная волна выкачивает из легких весь кислород, пенится красное море внутри, разрывается сердце, и я сижу, лежу, валяюсь на полу пустой квартиры. Живая, обугленная изнутри. Обесточенное понимание человека, отключенного от аппарата любовного обеспечения. И мир в эту минуту, помноженную на бесконечность, сотканную из череды одинаковых дней кажется ничем, кроме взрыва. Оглушающей вспышки внутри, перепрошивающей восприятие на новый, неизведанно-болезненный уровень. Знала ли я это раньше? Знала ли — в самом начале? Может, была способна предугадать? Но проваливаясь в «начало», я не нахожу ничего, кроме тихой интриги — и теперь её последствия истончают мои кости в пепел. Я любила тебя, как любили Хиросиму, но ничего не видела в этой любви — и теперь её шрамированный отпечаток ложится на кожу, словно новая татуировка. Набивать её, нежеланную, неожиданную — оказалось больнее всего. Она памятнее всех, её невозможно вывести. Пройдут годы, среди них — романы с безликими другими, но я буду помнить. Вспоминать о тебя, моя Хиросима.

text: @sontticelli for @prose

Тушу сигарету, которую раньше мы выкуривали на двоих, об оставшиеся от тебя следы окурков на стеклянной пепельнице. Я высокопарно выжгла бы драматичное,интимно-поэтичное: «Солнце идеалов раскрошилось и теперь об них тушат сигареты в пепельнице». Но светило ушло в закат. В небытие. В ту черную дыру, о которой ты увлеченно говорил перед сном, перебирая термины и мои липкие от мусса пряди. А я жадно вкушала плод твоих математико-физических фантазий скептичного до мяса и костей мозга. Игриво шептала Бродского на ухо, заставляя твою кровь бурлеть от интеллектуально-сексуального напряжения. Таинственно вытягивала душу через взгляд в твои карие глаза дольше прилично-положенного. Из дьяволицы в самом искушенном пороке невинно превращалась в кошечку, мурлыча что-то из «А судьи кто?». Неистово провоцировала на грехопадение. Еще Бог весть что творила с твоим сознанием и телом.
По правде, я могла бы выреветь метафоричное в строки, но от поэтики во мне осталось только голое уязвленное эго и окурки в пепельнице. Теперь я пронзительно режу взглядом все твои фатальные ножевые. Помнишь, как мы раньше латали наши души под дешевое вино? Я опрокидываю все твои тщетные попытки прощупать почву замороженной тобой же Атлантиды ледяным молчанием. Помнишь, как смеялись во всех капихаусах нашей столицы, улетая прочь от провинциальных взглядов?
Я тушу сигарету об солнце наших разрушенных идеалов. Разбиваю вдребезги пепельницу.
Мне нужна была только твоя душа.

text: @ardeur for @prose

Твои вздутые от напряжения вены на висках выдают тебя. Предательски раскладывают каждый твой мыслительный импульс гадальными картами на стол. Беспрецедентно нашептывают мне сокрытые под тридцатью тремя слоями души твои тайны о собственной уязвимости. Беспощадно выдергивают повязку с глаз Фемиды и оставляют тебя на месте кровавого преступления без возможности сбежать. Вкушаешь распятие своей души и бросаешь в черепную коробку мысль о провозглашении меня ведьмой. Темнота обволакивает клубнями дыма мой обнаженный силуэт. Маняще. Будоражуще. Устрашающе до сверления в венах. Впиваешься в свои губы, сохраняя привычное хладнокровие. В этом тебе нет равных. Смотрю в твою душу через глаза и раздеваю ее своим молчанием. Ты ведь этого боишься больше всего? Молчания и взгляда, от которого взрываются все твои защиты. К чертям сносятся с корнем все прочные опоры и ты теряешь его. Контроль. То, на чем ты строил всю свою личность и жизнь, рассыпается в момент под моими чарами. Остается лишь она—твоя голая уязвимость, которую ты прячешь даже от самого себя.
Стыдливо отворачиваешь взгляд и ищешь наощупь свои лопнутые защиты.«Сбежать. Охладеть. Закрыть» выжжено мантрой на обломке твоей тяжелой цепи, сохранившейся после взрыва. Холод.
Ты не привык ходить по острию ножа. Я же —слишком проницательна, чтобы не повернуть нож другой стороной.

text: @Ardeur for @prose

Asylum — Praana

Мне бы прекратить искать тебя. Заглядывать в окна автомобилей в надежде разглядеть матовый, зелено-желто-красный силуэт. Прекратить вытаптывать наши маршруты, околачиваться у мостовых, перерезать набережные и останавливаться посреди них, посреди безмолвно-холодного всего, вспоминая нас. Дыша призраками-нами. Дыша призрачной Москвой, опустевшей и стылой, как сентябрьский ветер. И мне бы больше не заглядывать в глазницы домов, в глазницы ресторанов и баров — чтобы отучиться искать в них тебя. Прекратить — вглядываться в лица прохожих. И зарубить у себя на сердце — мне больше тебя не встретить. И не почувствовать более поцелуев сквозь взгляды — подумать только, ты умел целовать глазами! — и не спотыкаться нарочно, зная, что ты подставишь плечо. Не стоять, приобнявшись; не говорить; не слышать — ни тебя, ни Gucci твоих парфюмерных нот; не чувствовать пальцами, не переносить на них черты твоего лица. Мне бы по-хорошему — забыть о тебе, но ты вшит в отпечатки, сместив ДНК. И твой образ в моей голове — самая яркая проекция настенных киноэкранов. Самая трепетная трансляция. Самая дорогостоящая — дороже, чем минута Таймс-сквер. И цвет твоих глаз — красивее переливов северного сияния. Мне бы осознать наш конец, перекроить разум, переустановить его — как новое обновление. Без сохранения предыдущих данных, без восстановления памяти, но беспамятство нас для меня страшнее всего. И, прекращая попытки прекратить, мне бы найти тебя… Чтобы не потерять в этот раз.

@sontticelli for @prose