взбодриться утренним кофе -
для слабаков.
эта пара заряжала себя блюдом из колких слов, с добавленной порцией гордости и щепоткой поднятой головы с огненным взглядом.
о, что и говорить о последнем!
два дьявола в ангельском обличье -
хотя это тоже сомнительно -
сошлись на искрах, которые сейчас метают в исступлении.
два урагана, но преимущество с ее стороны, ведь в ее честь
потом назовут очередной смерч,
не уступая обычаям.
два камня раскаленной лавы,
две пламенные противоположности,
две слишком яркие картины.

- к черту отношения!

да нет, почему же.
у них было нечто одинаковое -
любовь к друг другу.
и каким бы буйным не было пламя,
оно всегда сливалось и накрывало истинной любовью все вокруг.

text: @bookromantic for @prose

David lynch — Movin'on

If i love you

Мои границы расширились в запутанном нелепом чувстве. Ты очень похож на греческого полубога или вроде того. Делаю вид, что не замечаю, но каждый раз тайком ловлю твой взгляд на этих моих складочках под плечами, которые всегда казались мне уродливыми. Но ты смотришь с растерянной нежностью.

Последний раз мы виделись, когда были дремучими подростками, и ты был такой с брекетами и длинными волосами, громко смеялся и был острым и недоверчивым. Потом я узнала, что ты хотел отомстить за моё самомнение, которое сам придумал.

Итог – перехватывает дыхание от близости, хотя всего лишь аудиосообщения в телеграме, и между нами тысячи километров. Ты пьян или под кайфом, и я чувствую так много, что всё в груди сжимается, немота. И это надолго. Ты честен, ты хочешь меня, но всё очень запутанно, ты не свободен. А моя чувственность застряла в созерцании, половая любовь как образ сладко дремлет где-то в глубине.

Мир распаковывается на глазах как зазипованная вечность, льющаяся через край. Я на высоком берегу. Настроение нежное хокку. Зелёная вода, оранжевое кимоно. Нет смешного «когда», нет обиженной «но». Обобщённая мысль – я здесь с тобой.

Ты уже совсем не знаешь, чего хочешь. Месть становится порталом. Где теперь мы все? Нас пятеро. Герои летальной пьесы. Моё сердце расходится щупальцами, дрожащими от тепла любви. Мечтаю стать свитером для тебя, потому что я слишком человек, чтобы выйти за пределы.

Я не понимаю тебя, не понимаю того, что происходит, но так счастлива и окрылена. Читаю про метафизику любви у философов Серебряного века. Гиппиус оргазмировала письмами. Мы с ней так похожи. Только она смелая, а я фантазёрка всего лишь, и после наших встреч трогаю себя и улетаю.

Всё усугубляется, морская вода совсем взбаламутилась. Я брожу в сумерках. Ты во мне, как брат-близнец. Inner-male.

В тот вечер нереальными усилиями сама снимаю с дерева крохотного пищащего котенка. Он чёрно-белый и дрожащий. Очень цепко хватается за мой синий шерстяной свитер. Мы согреваем друг друга. Уже август. Я знаю, что меня ждёт, но почему-то всё за пеленой, я на пороге пустоты.

Приезжаешь, и ни я, ни ты не можем забрать с собой котенка. Мне так жаль его оставлять. Ты смеешься над собой – фенечка, духи. И потом, конечно, целуешь меня. Очень, очень сильно. И я куда-то проваливаюсь. Бежим по переходу в метро. Ты аккуратно высвобождаешь свою руку из моей. Я это понимаю. Ты и я – вместе? Невозможно, слишком много всего, не зависящего от нас. Но сохраняется это пространство, где только мы, музыка, голосовые по часу, бесконечные абсурдные шутки. Ты демонически строг к себе, очень северный и при этом южный, маскулинный, закрытый. Но со мной ты похож на воплощение чистого духа страсти невероятной красоты.

Мы не перешли черту. И это самое красивое и мучительное переживание. Я люблю тебя;
Ты отталкиваешь это снова и снова, но где-то очень глубоко, я знаю, что ты мне отвечаешь. Очень сильно по тебе скучаю.

text: @jaloow for @prose

Между нами что-то есть — и у этого есть название. Но я боюсь о тебя обжечься — приучаю себя, что не стоит искать бессмысленной боли. Взрослею. Отталкиваю тебя вопреки всему, но ты приходишь под вечер — дневные минуты бегут в ожидании встречи, — и луна над нашими головами — зазубренная по краям. Перекушена челюстями небесной акулы. В бледном свете столько же таинства и тревоги, сколько в том, что есть между нами. Я помню — у этого есть название. Оно очень простое. Вертится на языке, твоем и моем, вертится между губ, переплетается между тел, готовое вот-вот сорваться — со стоном, со злостью. С плачем? Кружится вокруг нас — и обрывается. Эта незавершенная деталь, как шлейф краски на картине, требующей продолжения, как последние страницы незавершенного произведения, как признание, о котором молчат двое — возвращает нас к началу. К перекушенной кем-то луне, к физической тяге, к химической реакции — к тому, чему невозможно сопротивляться. И я боюсь о тебя обжечься, клятвенно призываю себя к здравомыслию, но ты приходишь под вечер — и приносишь с собой огонь. Высекаешь его глазами — они по-хищному хитрые, они устрашают. Гипнотизируют — сильнее. В психике, не прошедшей терапию, есть эта глупая черта, она как заноза для ранней смерти — люди стремятся подчинить то, что кажется невозможным. Я улавливаю этот импульс в себе, я стремлюсь тебя подчинить — доказать, что бояться нечего. Обжигаться — не обо что. Такая глупость — верить, что мне действительно это под силу. Она как заноза для ранней смерти. Зазубрена по краям — как луна. Но теперь над нашими головами — полнолуние. В молочном света стирается все наваждение. Прокушена из нас — только я.

Между нами что-то было, но я так и не поняла что.

text: @sontticelli for @prose

В порыве печальных и безликих дум ты надеешься, что он тот самый, сдавливая обиду от несправедливости внутри, оправдывая это типовыми трудностями.
Он рядом, но на душе тоска. Себя не обмануть, а свои чувства не спрятать, где-то глубоко ты одинока… Он рядом, но на расстоянии световых лет. Годы идут, а ты неизменно верна, чиста, где-то проста, но неподдельно разрушена.
Ты идёшь в изменения понимая, что завтра с ним уже нет, вас нет давно. С грустью забирая свадебное платье из Московского ателье, терпение лопается как мыльный пузырь в руках несмышлёного ребёнка. Ждала до последнего ?? Зачем?
Вот так эгоистично и наивно верила, что хоть раз, хоть сейчас он выберет тебя, как ты всегда, не смотря ни на что выбирала его! Тебе также страшно и живо и это лучше нежели спокойно, долго и мёртво.

Больно, разбито, безмерное комбо и полнейшее непонимание куда и зачем? Ищешь новые смыслы. Соберёшь себя по крупицам, ту себя,которую потеряла, давно.

Проходит время, боль утихает, появляются смыслы, ты начинаешь видеть зачем все было. Спокойно, ты смогла заново задышать. Теперь игра по твоим правилам.

И в один, казалось бы, обыкновенный день ты больше не ощущаешь себя по прежнему. Этот ослепительный и до боли знакомый взгляд ,через миры и пространства , но совершенно не знакомый тебе человек, меняет тебя на молекулярном уровне. Все пути вели тебя к нему, родственная душа?Может и нет, но чувство как будто знаешь его всю жизнь и даже больше, узнаёшь себя в его смехе, улыбке, неподдельной чистоте. Он не святой и тебе это нравится. Сейчас не про похоть и бестолковую подростковую любовь. Вся твоя суть меняется, все прежнее понимание любви больше не имеет смысла. Ты открываешь себя через него, но он по прежнему незнакомец! Все в нем отзывается в тебе, каждый атом родной, будто вы знаете друг друга не одну жизнь, но вместе вам не быть.

Прекрасно и больно, встретил и отпустил, но не проиграл. Презирая всю ванильность, с огромным трепетом проживаешь её внутри. Он точно другой и ты с ним принимаешь себя, здесь не про похоть, ты не выдерживаешь его взгляд , робко отводя его в сторону и между вами ничего нет, но что-то все же есть…
Любовь безгранична, наивно-проста, искренняя, чистая и не требующая ничего взамен. Она меняет, зажигает ум и сердце она в каждом из нас, но просыпается не с каждым.

Он стал ближе многих, вхож душу и ему не нужны ключи, ему не надо посещать сны он наяву в каждом мгновении, вот такой мой родной незнакомец.

Text: @verneemy for @prose

Он находится непозволительно близко. Настолько близко, что его горячее дыхание с легким, едва ли уловимым, по всей видимости еще не успевшим выветриться привкусом табачного, но при том изрядно сладкого дыма опаляет ее тонкую шею. Стрелки часов грозят слиться в экстазе на двух десяти, самой чарующей фазе ночи, когда так отчаянно хочется касаться. Его ласковые руки спускаются все ниже, очерчивая бесконечные узоры на ее обнаженной коже. Их головы наконец абсолютно пусты - ни одна проворная мысль не смеет прорваться через этот барьер, состоящий из бесконечного желания. Желания отдаться своему естеству. Желания переступить границы, сковывающие тело в повседневности, и слиться с музыкой истинной тьмы. Влага его поцелуев подобна дождю. Теплому и такому долгожданному дождю среди изнуряющей летней жары. Его касания не спешат становиться настойчивее, позволяя ей сполна насладиться очарованием этой будто бы издевательски затянутой, наигранно невинной прелюдии. Она чувствует губами его улыбку. Эту искренне обреченную улыбку, такую, когда линия губ изгибается лишь самую малость и никак не спешит вернуться в прежнее положение.
Она с трудом отрывается от него, прогнувшись в пояснице, чтобы перевести дыхание, глонуть воздуха, который кажется будто наэлектизованным из-за их непозволительной, запредельной близости в это самое мгновение, после чего отстраняеися на несколько сантиметров и так же нарочито медленно стягивает тонкую хлопковую кофту, преставая перед мужчиной напротив в одном только нижнем белье, поскольку юбка уже тоскует где-то на полу. Ее миниатюрные ладошки с невозможным трепетом ложатся на его лицо, вновь притягивая к себе. К их полуобнаженным телам льнет густая, обволакивающая чернота ночи, однако даже сквозь эту непроглядную пелену она ощущает его взгляд. Такой же обреченно-вожделенный, манящий и в то же время жаждущий. Эта ночь кажется невозможной. Невозможно прекрасной. Нереальной. Эфемерной. До ужаса влюбленной. Любить уже давным давно стало обыденностью. Нормой. Аксиомой. Стандартом. Эталоном. Правилом. Неприложным обетом. Клятвой. Сделкой с Дьяволом. Ключом к вечности. Чем-то уже до ужаса привычным, но в то же время выходящим за рамки дозволенного.

text: @emkabatart for @prose

1957 — Milo Greene

Когда мы стали такими циничными?
Помнишь хохот, что вырывался из уст при соприкосновении наших взглядов, пальцев?
Заразительный смех от пролитых напитков на одежду: без недовольства и мыслей о запачканной рубашке.
Липкие руки от десерта, которым тыкали друг друга в носы, мгновенно вытирая его языками.
Помнишь те искренние, порой даже детские фразы и движения? Такие прозрачные, чистые и ясные. Настоящие.

Когда мы стали такими циничными?
Перебираем каждое слово, обдумываем каждый шаг не потому, что боимся потерять…

…потому, что не хотим показаться «не теми».
Недоговариваем, даже молчим. Слишком много думаем, контролируем — снова молчим.
Даже когда любим, даже когда по-настоящему чувствуем.
Всё так же молчим.

Возводим из своих мыслей километровые стены, скрываемся. Копим все чувства и слова, будто откладываем сбережения на домик у моря в Италии, чтобы там — в отдельной кладовой — продолжать всё прятать.

Но ведь мы никогда не умели консервировать. Нет. Так нельзя: всё испортиться… или испарится в бессмысленности, в боли, сдавливающей грудь, перекрывающей доступ к свежему морскому бризу.
Это лишит нас жизни.
Уже лишает.

text: @fatriste for @prose

Night Time – The xx

Я забываю тебя с сентября. Забываю в вихре предновогодних праздников. Посреди промозглого февраля. Вспоминаю — в марте. Следую по маршрутам нашей Москвы. Забываю — вытаптывая старые дороги новыми шагами. Вспоминаю, пока еду в такси, опаздывая на работу. Забываю, смахивая песню-ассоциацию. Вспоминаю, набирая сообщение в запыленном диалоге — и забываю, не придумав что написать. Я отталкиваюсь от старта «забыть», чтобы пробежать эстафету «вспомнить» — я олимпийская чемпионка в этом безрезультатном спорте. У меня ничего не получается — выигрыша не существует, он не прописан кодом Вселенной. В матрице существующей реальности — мы зарыты друг в друге, где-то между сердец. Наши ребра — ставни места, где нам суждено быть вместе. Мы кружим друг напротив друга. Мы хищные звери. Мы — в хищном мире. И я пытаюсь тебя забыть, правда пытаюсь, но ты вспыхиваешь перед глазами. Всегда ты. Ты — посреди сентября. Твои объятия — в центре бесснежной Москвы. Твое смазанное, болезненно-ощутимое возвращение — в начале марта. Я не знаю, что тебе сделать, чтобы я смогла о тебе забыть. Не знаю — что сделать себе. Кручу воспоминания, жую, словно жвачку. У меня сводит скулы, мне надоело жевать — но у неё не заканчивается вкус. И у моих воспоминаний о тебе — не существует срока годности. Это не прописано кодом Вселенной. В матрице существующей реальности — всегда ты. Посреди любого времени года Москвы. И я забываю о тебе, чтобы вспомнить, что забываю.

text: @sontticelli for @prose

Так уж вышло, что любить двоих у меня не выходит. И это с моей то влюбчивостью! Тебя любить легче. Любить Меня оказалось невыносимо сложно. Настолько, что даже я сама с этим не справляюсь. Остаться бы с тобой, оставить себя и не сказать себе ни адреса, ни фамилии… пускай ищет Тебя и Меня в Тебе. Пускай плачет. Пускай вскрывается по утрам под Гульда в ванной. Мой остаток без себя станет раствором в твоих венах, утренним ознобом от открытого настежь окна, судорогой, сухожилием. Я молюсь об этом. Денно и нощно. Кого я в тебе люблю? Не любовь ли ко мне? От этого страшно. Я в себе только и люблю, что любовь к тебе. Это последнее, что осталось в мышечной памяти. Стиснутые в объятиях руки. Стиснутые от счастья глаза. А потом день, и в дне финал за финалом. А в следующей ночи распятие на полу, и мы стекаем с кровати потом.

Только потом ты скажешь, что устал. А я защипаю себя до красной геенны на коже. Ты ампутировал меня от себя. Не оставив ни адреса, ни фамилии…

text: @sonka for @prose

Она проплакала всю ночь, прежде чем выйти как ни в чем не бывало. Интуиция опять её подвела, и она вновь пошла по протоптанной, словно табуном лошадей, дорогой. Да, она знала, к чему может привести мимолётное общение (ведь любое такое общение приводило только к страданиям и боли). Но она всё равно шла туда в надежде обрести счастье и покой. Вновь допустила ошибку...
Но какую? И как её избежать в дальнейшем? Как перестать допускать её снова и снова? Как поменять сюжет уже известного всем романа?
Попробуем поменять ветку и пойти по пути вынужденного одиночества. У неё никогда это не удавалось... до конца. Потому что всегда было трудно противостоять даже малейшему вниманию в твою сторону. Но может именно в конце этого пути главная героиня найдёт исцеление? Время покажет. А пока, включается таймер)

text: @arrririna for @prose

я в безбашенно-хаотично-странном темпе грез улетаю на северный полюс в айсберг окунуться лицом,
я в Гималаи на пару деньков, только чтобы не видеть океан подлецов.
я уже обезумела, совсем потеряла мир, и в мираж превративши пыль,
с осколком оскала демона мыслей - ищу тебя по столице, боясь сильно влюбиться.
я совсем потеряла стыд и веду тебя по углям, хохоча твоим искрам в глазах.
ты не видишь. запутан. потерян.
видишь лишь тени.
я за спиной - совсем разуверившись - ты спускаешь курок, облачаясь в железо.
окутано сердце, потерян рассудок.
я собираю себя по столице в надежде снова влюбиться

text: @lilitromance for @prose

Хм. Мы даже не поговорили.

Ни до, ни во время — не после.
Всё, что между нами происходило, существовало в пределах моего беззвучного монолога. Он согревал тёплой иллюзией то хрупкое, что «было» между нами.
На этом всё и держалось — до тех пор, пока внутри не стало тихо. Каждая фраза безутешно повторялась сотни раз, истерлась и умирала своей естественной смертью, как умирают любимые вещи, к которым прикасаешься слишком часто.

Монолог.
Неужели мне всё привиделось? Так со мной не бывает.

Диалог с пространством. Просьбы, чтобы оно нашло хоть одно доказательство и сотни способов обогреть то, что было между нами.

Между нами?

text: @byalicealice for @prose

Пекин. Серо-туманный — у подножия отельных номеров. Серо-туманно-утренний, ещё не просолившийся влажностью майской жары, — щерит улыбку сквозь тучи. Она из потускневших крыш, она из зданий. У Пекинского дракона нет огня — в нем давно только пепел и смог, и его хребет тяжело извивается вдоль Великой стены. Каменеет, сливаясь с бесконечностью прожитых веков. По нему ежедневно вышагивают толпы туристов. И его дыхание — тяжелое, ворочающееся на языке. И мы в Пекине — отяжелевшие чувствами, придавленные совместным «чем-то», что раскинулось в воздухе. И мы в Пекине — знакомые незнакомцы. Выдохнутые на поверхность драконьим дыханием. Ворочаемся между улиц. Держимся за руки, смотрим — в разные стороны. Держимся вместе — но ничего друг другу не говорим. И я сливаюсь с Пекином, пока он отсчитывает дни до возвращения. Пока маскирует тоску по дому желанием вернуться к работе. Маскирует — что ему здесь не место. Я глажу пряди волос, пока он лежит на коленях, пока едет в шипящем от звуков такси, уронив голову мне на плечо. Маскирую — что мне не место рядом с ним. Надеваю маску, словно играю в Пекинской опере. И если верить ее персонажам, мой грим — белого цвета, ведь я лгу каждый день. Себе и ему. И Пекину. Хотя Пекину, пожалуй, я лгу меньше всего — только тогда, когда говорю, что мне нет дела до майского удушья в воздухе. И иду в душ третий раз за день. И, прижавшись спиной к холодной плите, задыхаюсь от собственной лжи, но все глубже в ней увязаю. Страшнее, чем от нее отказаться, признаться в ней. Страшнее всего — заглянуть вглубь себя. И, желая забыться, я позволяю ему уронить себя на кровать, или прижать к панорамным окнам снятого люкса, или прижать — да к чему угодно, лишь бы к изнаночной стороне мозга не приставали эти глупые мысли. И сожаления — Боже, что угодно, кроме сожалений! — они сводят меня с ума, они рвут меня на куски. Адские гончие с его глазами. Прощаюсь с ними — с ним — в аэропорту. Подходят к концу его китайские сутки. Мои — только начинаются: за спиной ни чемодана, ни дорожной сумки. И, пожалуй, впервые мы друг перед другом обнажены. Больше не держимся за руки, но впервые — смотрим в одну сторону. Впервые — не маскируемся.

text: @sontticelli for @prose

Ruin Of Romantics — Long Cigarette

Я буду вечно для тебя худеющей и длинноволосой. Я буду для тебя - вечной среди длинноногих сучек, чтобы память твоя носила меня на руках, на зло. Ты остался единственной для меня дверью в реальность, тобой созданную, мной желанную. Ты заперся и что-то вдребезги разбил, а я так хотела босиком порхать над этими осколками. Я так хотела разозлить - тебя. Хотела поцелуями расправлять хмурость твоих бровей, кружевом накрыть остатки твоей ярой похоти. Но ты заперся в своей идеальной иллюзии и не выключил свет, зачем? Я мотыльком бьюсь о что-то стеклянное, холодное, московское, - шумом своих крыльев отгоняя от тебя светскую фальшь. Открой, и я научу тебя тонуть в метафорах. Я попрошу тебя развязать мой бант и покажу тебе что-нибудь русское, бумажное, русое. На коварство твоих вопросов я отвечу чем-нибудь фактурно вычурным, белым и невинным. Только открой дверь и развяжи мне бант, пожалуйста. Включи московского пафоса своего музыку, своих за стеклом спрятанных миров звуки. Я буду падать в мир твоих рук. Интересно ли тебе сжечь мои кружевные крылья или страшно быть мной разгаданным? Мне интересно кружить над ландшафтами твоих плечей, путать тебя своими русо-русскими сказками. И мне страшно понять тебя и твой московско-длинноногий мир. Покажи мне свои иллюзии, пожалуйста, - давай обманывать друг друга. Пожалуйста, позволь обмотать твои запястья своим кружевом. Пожалуйста, развяжи мой бант и расскажи что-то нереально романтичное, - я тону в бытия нашего посредственности. Я буду ведома твоими иссиня холодными речами, только открой дверь.

text: @barrtolli for @prose

SANTO — Bobby Nourmand, Jessica Zese

Мир после твоего ухода похож на атомную бомбу, взорвавшуюся в глубине — я просто не могу воспринимать это иначе. Боль так ослепляет, что все вокруг стелится сквозь налет взрывной волны, воспламеняющей мозг. Нечем дышать — ударная волна выкачивает из легких весь кислород, пенится красное море внутри, разрывается сердце, и я сижу, лежу, валяюсь на полу пустой квартиры. Живая, обугленная изнутри. Обесточенное понимание человека, отключенного от аппарата любовного обеспечения. И мир в эту минуту, помноженную на бесконечность, сотканную из череды одинаковых дней кажется ничем, кроме взрыва. Оглушающей вспышки внутри, перепрошивающей восприятие на новый, неизведанно-болезненный уровень. Знала ли я это раньше? Знала ли — в самом начале? Может, была способна предугадать? Но проваливаясь в «начало», я не нахожу ничего, кроме тихой интриги — и теперь её последствия истончают мои кости в пепел. Я любила тебя, как любили Хиросиму, но ничего не видела в этой любви — и теперь её шрамированный отпечаток ложится на кожу, словно новая татуировка. Набивать её, нежеланную, неожиданную — оказалось больнее всего. Она памятнее всех, её невозможно вывести. Пройдут годы, среди них — романы с безликими другими, но я буду помнить. Вспоминать о тебя, моя Хиросима.

text: @sontticelli for @prose

Тушу сигарету, которую раньше мы выкуривали на двоих, об оставшиеся от тебя следы окурков на стеклянной пепельнице. Я высокопарно выжгла бы драматичное,интимно-поэтичное: «Солнце идеалов раскрошилось и теперь об них тушат сигареты в пепельнице». Но светило ушло в закат. В небытие. В ту черную дыру, о которой ты увлеченно говорил перед сном, перебирая термины и мои липкие от мусса пряди. А я жадно вкушала плод твоих математико-физических фантазий скептичного до мяса и костей мозга. Игриво шептала Бродского на ухо, заставляя твою кровь бурлеть от интеллектуально-сексуального напряжения. Таинственно вытягивала душу через взгляд в твои карие глаза дольше прилично-положенного. Из дьяволицы в самом искушенном пороке невинно превращалась в кошечку, мурлыча что-то из «А судьи кто?». Неистово провоцировала на грехопадение. Еще Бог весть что творила с твоим сознанием и телом.
По правде, я могла бы выреветь метафоричное в строки, но от поэтики во мне осталось только голое уязвленное эго и окурки в пепельнице. Теперь я пронзительно режу взглядом все твои фатальные ножевые. Помнишь, как мы раньше латали наши души под дешевое вино? Я опрокидываю все твои тщетные попытки прощупать почву замороженной тобой же Атлантиды ледяным молчанием. Помнишь, как смеялись во всех капихаусах нашей столицы, улетая прочь от провинциальных взглядов?
Я тушу сигарету об солнце наших разрушенных идеалов. Разбиваю вдребезги пепельницу.
Мне нужна была только твоя душа.

text: @ardeur for @prose

Твои вздутые от напряжения вены на висках выдают тебя. Предательски раскладывают каждый твой мыслительный импульс гадальными картами на стол. Беспрецедентно нашептывают мне сокрытые под тридцатью тремя слоями души твои тайны о собственной уязвимости. Беспощадно выдергивают повязку с глаз Фемиды и оставляют тебя на месте кровавого преступления без возможности сбежать. Вкушаешь распятие своей души и бросаешь в черепную коробку мысль о провозглашении меня ведьмой. Темнота обволакивает клубнями дыма мой обнаженный силуэт. Маняще. Будоражуще. Устрашающе до сверления в венах. Впиваешься в свои губы, сохраняя привычное хладнокровие. В этом тебе нет равных. Смотрю в твою душу через глаза и раздеваю ее своим молчанием. Ты ведь этого боишься больше всего? Молчания и взгляда, от которого взрываются все твои защиты. К чертям сносятся с корнем все прочные опоры и ты теряешь его. Контроль. То, на чем ты строил всю свою личность и жизнь, рассыпается в момент под моими чарами. Остается лишь она—твоя голая уязвимость, которую ты прячешь даже от самого себя.
Стыдливо отворачиваешь взгляд и ищешь наощупь свои лопнутые защиты.«Сбежать. Охладеть. Закрыть» выжжено мантрой на обломке твоей тяжелой цепи, сохранившейся после взрыва. Холод.
Ты не привык ходить по острию ножа. Я же —слишком проницательна, чтобы не повернуть нож другой стороной.

text: @Ardeur for @prose

Asylum — Praana

Мне бы прекратить искать тебя. Заглядывать в окна автомобилей в надежде разглядеть матовый, зелено-желто-красный силуэт. Прекратить вытаптывать наши маршруты, околачиваться у мостовых, перерезать набережные и останавливаться посреди них, посреди безмолвно-холодного всего, вспоминая нас. Дыша призраками-нами. Дыша призрачной Москвой, опустевшей и стылой, как сентябрьский ветер. И мне бы больше не заглядывать в глазницы домов, в глазницы ресторанов и баров — чтобы отучиться искать в них тебя. Прекратить — вглядываться в лица прохожих. И зарубить у себя на сердце — мне больше тебя не встретить. И не почувствовать более поцелуев сквозь взгляды — подумать только, ты умел целовать глазами! — и не спотыкаться нарочно, зная, что ты подставишь плечо. Не стоять, приобнявшись; не говорить; не слышать — ни тебя, ни Gucci твоих парфюмерных нот; не чувствовать пальцами, не переносить на них черты твоего лица. Мне бы по-хорошему — забыть о тебе, но ты вшит в отпечатки, сместив ДНК. И твой образ в моей голове — самая яркая проекция настенных киноэкранов. Самая трепетная трансляция. Самая дорогостоящая — дороже, чем минута Таймс-сквер. И цвет твоих глаз — красивее переливов северного сияния. Мне бы осознать наш конец, перекроить разум, переустановить его — как новое обновление. Без сохранения предыдущих данных, без восстановления памяти, но беспамятство нас для меня страшнее всего. И, прекращая попытки прекратить, мне бы найти тебя… Чтобы не потерять в этот раз.

@sontticelli for @prose