Активное воображение и комплексы

Активное воображение - это не приятное мечтание и не техника расслабления. Юнг видел в нём диалог сознания с бессознательным, где из напряжения между ними рождается символ, то есть новая форма смысла. Начать можно с любого образа: птицы, источника, незнакомой фигуры. Важно удержать внимание, позволить сцене разворачиваться самой, а затем войти в неё и говорить с теми, кто там появляется. Когда мы перестаём подгонять образ под ожидания, бессознательное начинает отвечать, и из ответа появляется третий путь, которого раньше не было.

Почему это связано с комплексами?

Комплекс - это автономный узел памяти и аффекта, который раз за разом запускает один и тот же сценарий. Он сужает поле сознания, окрашивает восприятие, заставляет слышать внутри знакомые приговоры. Фантазийная жизнь питается этой автономией, поэтому внутренний «диалог» очень часто оказывается повтором сложного эпизода: привычный агрессор, привычная жертва, привычный стыд. В такой сцене ничего не меняется, потому что символ не формируется. Чтобы сцена ожила, нужно вернуть различие между «я» и внутренней фигурой и выдержать аффект достаточно долго, пока не появится неочевидный ход.

Клиническая виньетка

Певица 29 лет жила с паникой перед вниманием. Перед выходом на сцену немели руки, в голове пустело, затем приходили стыд и самоунижение. В активном воображении сначала возник пустой зал с ярким прожектором и детской фигурой, шептавшей про позор. Это и было ядро комплекса стыда и отвержения. Со временем к сцене добавился другой образ: техник. Появилась возможность не отменять свет и не заливаться им целиком, а регулировать интенсивность. Фигура мальчика осталась в первом ряду как ранний сигнал опасности, но перестала командовать. Образ техника задал третью позицию между невидимостью и выставленностью, он помогал регулировать свет. На практике это превратилось в короткие ежедневные записи голоса без обработки, затем в репетиции при полуосвещении и, позже, в выходы на открытый микрофон. Паника не исчезла, но стала переносимым волнением. Власть распределилась заново: комплекс утратил право решать, Эго научилось держать свет так, чтобы на сцене можно было дышать и петь.

Из этой логики следуют практические правила. Активное воображение начинается не с красивой сцены, а с аффекта, который трудно выдержать.

Нужны три действия: назвать доминирующую эмоцию, дождаться образа, войти в диалог, не теряя «я». Важно различать активное воображение и самоунижающий внутренний монолог. Если образы не меняются и только повторяют обвинение, это не работа с символом, а закрепление эпизода.

Активное воображение в рамках аналитического процесса может восприниматься как впечатляющий и творческий процесс, который развивается между аналитиком и пациентом и может придать аналитическим отношениям определённую глубину, поскольку работа над образами оживляет образы в их собственных психиках. Иногда требуется участие аналитика, который на время одалживает функцию Эго, помогает держать границы и язык сцены, чтобы диалог не превращался в самоедство или в утешительную сказку без последствий.

Юнг считал, что через символ сознание и бессознательное встречаются и оба изменяются. Комплекс остаётся источником энергии, но перестаёт подменять собой реальность. Мы получаем возможность не отождествляться с одной ролью, не обнулять себя перед внутренними инстанциями и не инфлировать изображением «мудреца». В хорошей сессии активного воображения всегда есть признак неожиданности и небольшой, но реальный сдвиг в поведении. Тогда работа не заканчивается на странице дневника, а переносится в жизнь.

Этапы работы с АВ:
1. Подготовка и время, это тихое время, 30-60 минут где вас ничто/никто не побеспокоит. Так эго берет ответственность.
2. Позволить образу случится. Мы ждем в пустом пространстве, через время воображение начинает работать. Чтобы не пришло, вы это примите.
3. Взаимодействие. Вы и символ должны быть вовлечены друг в друга. Идти за символом, смотрите меняется ли он. Ваша задача принять и удержать.
4. Запомните все что пришло.
#аналитическаяпсихология

Про любовь.

«Качество наших отношений с другими зависит от того, как мы относимся к себе».

Думаю, многие слышали про Джеймса Холлиса, а часть из вас, читала его книги. Есть у него отрезвляющий труд «Грезы об Эдеме. В поисках доброго волшебника».

Он пишет,

«Если я хочу, чтобы Другой позаботился о моей самооценке, то мои ожидания направлены не по адресу. Если я жду, что Другой будет добрым родителем и позаботится обо мне, значит, я еще не слишком взрослый. Если я жду, что Другой избавит меня от страхов и ужасов во время жизненного странствия, значит, я уклоняюсь от главной задачи и основной причины моего пребывания на земле.»

Продолжу. Я много работаю с людьми и их отношениями, проекциями, фантазиями, образами. И наблюдаю в этом один повторяющийся мотив. Мы часто влюбляемся не человека, а в фантазию. Кажется, что вот сейчас придёт тот, кто вернёт утраченную целостность, залатает первичную разлуку, сделает тишину внутри менее страшной. Это красивый миф, и он имеет право на существование, но у него есть побочный эффект. Когда мы возлагаем на другого задачу исцелять нашу историю, мы теряем способность любить того, кто перед нами. Мы начинаем любить функцию.

Романтическая инфляция всегда обещает рай, но на практике, рано или поздно уводит в обесценивание и обвинение. Партнёр не выдерживает статуса лекарства и превращается в виновника. Магический другой хорош до первого человеческого шага: усталость, границы, несовпадение ритмов, интересов.

Там, где миф обещал гармонию, начинается раздражение. И всё же именно здесь появляется возможность любви как труда.

Зрелая близость не про слияние и не про бесконечные совпадения. Это договор двух взрослых людей не сдавать свой путь ради спокойствия. Любить означает уважать границы и тем самым сохранять того, ради кого всё началось. Под этим углом конфликт не провал, а место работы. Мы не ищем идеального совпадения, мы развиваем вместимость встречаться с чужой автономией и не отменять свою.

Важно: признавать в себе тоску по магическому другому и не делать её задачей партнёра.

Берём ответственность за собственную историю и за собственные границы. Учимся видеть в конфликте не угрозу, а приглашение углубить диалог. И тогда отношения становятся не судом и не наркозом, а совместным ремеслом. Там, где двое выбирают быть рядом не из страха и не из долга, а потому что хотят не предавать свой путь и при этом оставаться в отношении, возникает то, что называется зрелой близостью. Она не обещает рая, зато даёт реальность, в которой можно дышать и жить.

#РефлексивнаяПятница

На этой недели снимаем второе интервью, с аналитическим психологом, арт-терапевтом Снежко Татьяной
tatianasnezhko.com

Тема: «Работа горя. Переживание утраты и возвращение смысла».
Татьяна, принесет свою личную историю об утрате, смыслах и творчестве.

В интервью будут звучать примерные темы:

• Тело как первый вестник. Что говорит симптом, когда слов ещё нет.
• Иммиграция и адаптация.
• Потеря беременности как «неузнанное горе».
• Три связки работы горя.
• Творчество как путь: формы, в которых боль получает выход.

Этот разговор не про рецепты «как за 21 день пережить горе», а про слова, ритуалы, людей и тишину, которые помогают не окаменеть, а остаться живым.

Фото с сайта Татьяны, где представлен проект Playground.

«Путь выхода из горя - через горе».

Что почитать осенью?

Симона Мацлиах-Ханох «Сказки обратимой смерти. Депрессия как целительная сила»

Я рассматриваю депрессию как своего рода благотворную регрессию, как убежище, в стенах которого можно укрыться, подобно улитке, прячущейся в раковине. И там, в недрах временного небытия, отпустить поводья жизненной колесницы, чтобы дать возможность затянуться той самой душевной трещине, которая и послужила входными воротами для депрессии. Ну а что касается потери управления, то остается надеяться на внутреннее свойство, называемое интуицией, которое, как верный конь, не даст нашей душе сбиться с пути и найдет потерянную нами дорогу домой.

Осень — это архетипический поворот, момент, когда природа выключает внешний шум. Юнг сравнивал депрессию с алхимическим процессом «нигредо», первой стадией трансформации, когда все разрушено, распадается на части, и человек погружается в темный хаос. Это не конец, а начало нового пути, но до этого нужно пройти через боль и страдания. Эти состояния, как алхимическое разложение: душа находится в состоянии внутренней борьбы, слезы льются, эмоции кипят, все кажется разрушенным. Но в этом хаосе начинается медленный процесс трансформации. Это лиминальное пространство, не конец пути, а преддверие внутреннего перехода. Если есть имя переживанию, форма уже нащупана. Если есть малое ежедневное творение, энергия получила русло. Осень учит простому: жить, значит уметь умирать тому, что исчерпано. Мы спускаемся не чтобы исчезнуть, а чтобы вынести наверх то, без чего весна будет фальшью. 

Эти сказки не детские истории, а ритуальные карты женского цикла: их дарили на пороге менархе, материнства, зрелости, чтобы помнить дорогу туда и назад. Сегодня, когда мы живём в культе эффективности, эта память особенно ценна: она легитимирует нисхождение как часть целого.  Мацлиах-Ханох пишет от первого лица, через опыт утраты и последующего длинного подъёма.

«Сказки обратимой смерти» — это не приглашение к страданию, а разрешение на ритм. Иногда, чтобы из зерна выросло растение, нужно признать, часть пути проходит в темноте.

Читали её?

почитать подробнее о книге на дзен

#книги #аналитическаяпсихология

Индивидуация

Индивидуация в аналитическом смысле начинается с простого, но трудного развода понятий: Самость первична, эго - её производное. Мы часто путаем их, принимая раздутое эго за всё поле сознания. Юнгианская перспектива настаивает на обратном: «Я» (Самость) - та более широкая, направляющая инстанция, из которой эго и вырастает; и задача анализа - не увеличивать эго, а поставить его на службу Самости. Отсюда первое следствие: путь к подлинному ощущению себя потребует жертв и риска. Без этого эго не освободится от нарциссической иллюзии, будто оно и есть весь субъект.

Самость многолика: её можно мыслить как структуру, как процесс, как архетип, как переживание союза противоположностей и как динамическую силу, ведущую человека по жизненному пути. Аналитическая психология настаивает: личность - это прежде всего субъект и процесс, а не фиксированное содержание. Именно этот процесс мы и называем индивидуацией, самореализацией через встречу и синтез противоположностей: сознательного и бессознательного, личного и коллективного, телесного и духовного, жизни и смерти.

Индивидуация требует одновременной работы с личным и коллективным. Невротическое состояние, когда коллективное игнорируется; психотическое, когда личное поглощается коллективным; архетипическая инфляция подавляет эго.

Слишком плотная идентификация с персоной, учитель, который поучает дома; аналитик, который никогда не перестаёт анализировать, ведёт к эгоцентрической узости и нарциссическому отчуждению. С другой стороны, погружение в архетипическое без усилия персонального различения грозит потерей контакта с реальными отношениями и работой.

В первой половине мы строим эго и осваиваем коллективные нормы; во второй, встречаемся со смыслом и фактом смертности, отказываемся от юношеских установок. Но важно различать развитие эго и собственно индивидуацию: поздняя работа, это уже не расширение эго, а снятие его претензий на господство. Внутри этой темы неизбежен вопрос: состояние или процесс?

Не всякая встреча с Самостью переживается как благость. В клинике Самость может явиться как жестокая сила, если эго недостаточно укреплено, чтобы выдержать её давление. Тогда разворачиваются антииндивидуационные процессы: ложное, нарциссическое «я», регресс к всемогуществу, эвакуация переживаний через проективную идентификацию.

Аналитическая задача - создать условия, где эго укрепляется, а проекции содержатся и перерабатываются прежде, чем будут реинтроецированы в менее токсичной форме. Эго должно «сдуться», уступить место тому большему, что требует воплощения. Юнг описывал индивидуацию как героическую и часто трагическую задачу: привычный эмпирический человек утрачивает мнимую свободу воли и терпит насилие над собой, в пользу того, чтобы «Я» могло проявиться.

Самость требует от нас отказаться от нарциссических притязаний. Это и есть самопожертвование - не в духе саморазрушения, а как уступка права руководить курсом более широкому субъекту. В анализе борьба индивидуации и антииндивидуации часто сжимается в узел, где прежние средства бессильны. Именно напряжение противоположностей вызывает к жизни трансцендентную функцию - символообразующий третий, который меняет психологическую установку. Этот «третий» не появляется без риска: приходится пожертвовать привычной техникой, самоуверенностью, образом себя. Но если риск выдержан, возникает новая общая реальность, способная сдвинуть процесс.

Наконец, об образе «я». Психика полицентрична; мы переживаем себя как множественные «я», вступающие в диалог. Здесь полезны временные метафоры: мы не точка в пространстве, а течение во времени. В одном контексте жест может быть аутентичным, в другом - нет; критерий не внешний «идеал», а способность быть собой в отношении, не используя другого и не предавая себя.

Потому индивидуация - всегда отношенческая: «Я» существует ровно настолько, насколько проявляется в поступке, то есть в связи. Индивидуация не завершится окончательно, но способна дарить моменты целостности. В этом её этика и её надежда.

#РефлексивнаяПятница
#аналитическаяпсихология