Союзы, советы, комитеты: разбираем проект Конституции Юдина-Рощина-Магуна

Дорогие пользователи сети Интернет — нам представили еще один новый проект Конституции России Будущего. На этот раз за авторством социолога Григория Юдина, политологов Евгения Рощина и Артемия Магуна.

Мне показалось интересным разобрать документ подробнее. Сразу скажу, что обзор получился очень критическим (и субъективным — держите это в голове) — на мой взгляд, это крайне утопичный проект, очень сильно оторванный от политического контекста текущей России. Здесь вы можете возразить, что в этом нет ничего плохого, и авторы лишь декларируют через этот текст свои политфилософские взгляды. Я же не соглашусь, поскольку Конституция — это основополагающий документ, в котором описана структура государства и его отношения с гражданами. Он должен быть максимально приближенным к реальности, хорошо написанным с точки зрения юридического языка, с продуманным институциональным дизайном, подходящим под политические условия. Тогда как для представления своих взглядов и ценностей есть более подходящие форматы, например, эссе.

В общем, получился большой лонгрид с обзором проекта — получилось немного сумбурно и очень субъективно, но, надеюсь, вам будет интересно. Приятного прочтения!

Пока что это первая часть разбора — напишу вторую с обзором не вошедших в этот текст глав и финальными выводами, как будет время и желание.

Уже в эту пятницу, в 19:00, вместе с главредом moloko plus Павлом Никулиным проведем эфир в телеграм-канале «Фронды» о трендах в современных цифровых медиа: по каким принципам они работают, почему становятся более идеологизированными и радикальными. Ваш же покорный слуга расскажет о внутренней кухне «Фронды» — конкретно как мы запустились с нуля с помощью фандрайзинга. Приходите, будет очень интересно!

Начали эфир — заходите!

Что такое геополитика?

Вчера у Штефанова на канале вышел ролик с увлекательным и доступным обзором геополитической теории в международных отношениях. Александр совершенно корректно выделяет несколько этапов развития этого подхода, расскажу о них в деталях:

— классический: Фридрих Ратцель, Рудольф Челлен, Хэлфорд Маккиндер и Альфред Мэхэн. Зарождение геополитики как отдельной теории международных отношений, согласно которой географические факторы детерминируют развитие и поведение государств. Органический подход к государству — сравнение государства с живым организмом. Определение северной Евразии как Хартлэнда — центральной сухопутной территории, контроль над которой обеспечивает доминирующее положение в мировой политике. Разделение держав на морские и континентальные относительно их расположения. «Научное» обоснование экспансионистской политики европейских государств — континентальной Германии с одной стороны и морских США с Британией с другой стороны.

— германский: Карл Хаусхофер. Обоснование претензий Германии на лидерство в Европе, Африке и на Ближнем Востоке после Версальского мира. Появление концепций Lebensraum (жизненного пространства) и Autarchy (автаркии). Часть идей Хаусхофера инкорпорируется в официальную нацистскую идеологию.

— американский: Николас Спикмэн и Александр де Северский. Концепция Римленда — территории, огибающей по дуге Хартлэнд.

— период Холодной войны: Джордж Кеннан, Уильям Буллит, Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский. Геополитическое обоснование сдерживания и противостояния СССР. Развитие идей прошлых американских авторов о Римланде и Хартлэнде. Политика сдерживания — предотвращение расширения советского блока. Теория домино — обвального становления социалистических режимов в рамках одного региона после того, как в одной из стран появляется таковой. Баланс сверхдержав. Появление универсалистского подхода к геополитике (Коэн, Хром, Тейлор) — менее идеологизированного и более сбалансированного, разработка концепции иерархии географических территорий.

— после Холодной войны: Фрэнсис Фукуяма, Роберт Каплан, Сэмюэл Хантингтон. Разделение мира на Глобальный Север и Глобальный Юг. Геополитическое доминирование США. Концепт столкновения цивилизаций Хантингтона. Критическая геополитика Агнью и О’Туэтэйл.

В целом, первая половина видео — хороший пересказ основных идей геополитического подхода, поэтому рекомендую ознакомиться. Во второй половине ролика — анализ работ местечковых отечественных авторов-сторонников геополитики, которые адаптировали под российский политический контекст и конъюнктуру уже существующие идеи, но сами не сделали значительного вклада в развитие этого теоретического подхода.

В современной субдисциплине политологии — международных отношениях — геополитический подход не является мейнстримным и считается гетеродоксальным, поэтому академических работ по геополитике вы много не встретите. Что неудивительно — теория геополитики с самого начала была глубоко идеологизированной (как тот же марксистский подход в международных отношениях). Но именно поэтому авторы этого подхода являются столь, на мой взгляд, незаслуженно медийными и популярными — геополитика позволяет свести сложные политические конфликты государств к простым вещам, таким, как география.

Это не означает, что нужно «выписывать» из науки всех, кто изучает влияние географии на политику — существует много реально настоящих, интересных исследований по теме, например, по электоральной географии. Но в случае с international relations важно помнить об идеологическом генезисе геополитики и держать эту информацию у себя в голове.

Если мы такие богатые, то почему такие недемократические?

Экономическая новость дня — Всемирный банк признал Россию страной с высоким доходом населения. Методология ВБ следующая — организация высчитывает валовый национальный доход на душу населения («ВВП + Входящие из других стран доходы - Исходящие в другие страны доходы») по странам, затем распределяет их по четырем группам. РФ попала в самую верхнюю группу с ВНД на душу населения выше $14005. Хорошо известно, что существует позитивная корреляция между высоким ВВП на душу населения и устойчивой демократией. Почему тогда РФ не демократия?

Вопрос о том, насколько связаны между собой установление устойчивой демократии и уровень экономического развития, хорошо разобран в статье Джейсона Браунли и Кенни Мяо "Why Democracies Survive" (2022). Авторы цитируют выводы более ранней работы по теме Адама Пшеворски и Фернандо Лимонджи: "“no democracy has ever been subverted, not during the period we studied nor ever before nor after . . . in a country with per capita income higher than that of Argentina in 1975". Браунли и Мяо эмпирически проверяют это утверждение на данных ВВП на душу населения и кейсов сломов демократии вместе с указанием продолжительности жизни павших демократий за 2000-2019 годы. Ожидаемо, практически все случаи конца демократического режима оказались сконцентрированы в нижней группе стран по уровню ВВП на душу населения (например, РФ в 2004 году) — 73% с ВВП на душу ниже $6602. Но есть и исключения — например, Турция. Также, можно вспомнить и Венгрию — но авторы не включили ее в свой список стран, где произошел слом демократии, что, на мой взгляд, спорно. При этом, видно, что связь между ВВП на душу населения и продолжительностью жизни демократического режима не является столь линейной. Почему так?

Авторы указывают, что не следует сводить успех выживаемости демократии только к экономическому развитию — важны также качество институтов, политическая культура — распространенность демократических ценностей, уровень политического участия населения и внешнеполитический контекст.

РФ не только перестала быть электоральной демократией в тот момент, когда ВВП на душу населения оставлял желать лучшего — $4102 в 2004 году, так еще и имела проблемы со всеми остальными факторами, которые выделяют Браунли и Мяо. А сам факт роста уровня благосостояния и вхождение в группу стран с высоким уровнем ВНД не приводит автоматически к демократизации, конечно же. Во-первых, см. на другие факторы, во-вторых, важно смотреть и на структуру экономики, и на распределение богатства среди разных слоев населения — скажем, есть ли у нас серьезная доля финансово независимого от государства среднего класса, который бы сформировал спрос на демократизацию, как случилось, скажем, в Южной Корее и Тайване.

Ознакомился с пояснительной запиской Артемия Магуна к проекту Конституции, написанного совместно с Григорием Юдиным и Евгением Рощиным — это действительно интересный текст, который проясняет многие моменты, о которых я задумывался при прочтении оригинального документа:

— Авторы открыто декларируют отказ от классического подхода к написанию конституции в пользу республиканизма и прогрессивистских ценностей. Традиционные конституции США или европейских стран критикуются за недостаточную демократичность и то, что сложившиеся политические системы недостаточно вовлекают граждан в политику — довольно распространенная в наше время среди политических теоретиков точка зрения (см. Надя Ур­би­на­ти — «Ис­ка­жен­ная де­мо­кра­тия. Мне­ние, ис­ти­на и на­род» и Дэвид Ван Рейбрук — «Против выборов»). То есть описанный авторами институциональный дизайн — это действительно не баг, а фича. И поэтому мейнстримный подход к такому утопическому документу действительно слабо применим.

— Критикуется современное понимание федерации, опять же, за то, что под ней понимается распределение полномочий между разными уровнями власти и гарантии их автономности, а не низовая демократизация и построение государства снизу-вверх. На мой взгляд, взгляд авторов довольно идеалистичен: федерации могут иметь разный генезис — довольно часто федеративная модель это именно попытка закрепить децентрализацию и вертикальное разделение властей в изначально централизованно сложившимся государстве. Россия — не США и не Швейцария, ее невозможно собрать с нуля на том же месте снизу-вверх.

— Также авторы вполне оправдано критикуют федерации, основанные на этническом разделении, как нестабильные. РФ является смешанной федерацией, поскольку состоит из субъектов, сформированных как по территориальному, так и по этническому признаку. В проекте же предполагается формирование субъектов только по территориальному принципу — это здравая мысль, однако ее практическая реализация в наших условиях кажется невозможной, поскольку у сложившейся модели есть достаточно серьезных сторонников как среди региональных элит, так и населения субъектов федерации, которое регулярно выступает против изменений границ субъектов или попыток их объединения (пример — протесты в НАО в 2020 году).

— О контроле над СМИ. Здесь авторы сначала воспроизводят мейнстримную критику в адрес современных медиа и соцсетей, обвиняя их в усилении поляризации и требуя контроля над ними. Не углубляясь в тему, сошлюсь на свой ранний пост с подборкой исследовательских статей по теме — просто оговорюсь, что подобный взгляд на влияние соцсетей и СМИ на общественное мнение является лишь одним из нескольких (!), поэтому кажется крайне сомнительным вырабатывать какие-либо политики по контролю над медиа и интернетом на такой шаткой базе (не говоря уже о нормативной стороне вопроса).

На мой взгляд, мы имеем дело с весьма утопичным документом, идеологическим трактатом, написанным людьми, которые имеют серьезный обширный бэкграунд в политической теории — Юдин, Магун и Рощин правда отличные специалисты в этой дисциплине, их аргументация ясна и отсылает к действительно популярным актуальным политтеоретикам и их идеям. При этом, видно, что в команде авторов отсутствовали представители сравнительной политологии и конституционного права — отсюда идет множество странных институциональных решений, своеобразное понимание того, как работают федерации и избирательные системы, неприменимые к России решения, очевидные с точки зрения юриспруденции ляпы.

Что происходит с выборами в Мосгордуму?

— Предыдущие сообщения о намерении ЦИК провести региональные и местные выборы в Москве полностью электронно оправдались — МГИК приняла решение провести голосование с использованием терминалов электронного голосования (ТЭГ) на УИК и уже привычного дистанционного электронного голосования. Процедура пройдет на московской платформе ЭГ (писал тут о ней). Под тотальную цифровизацию выборов за последние годы в Москве сократили 60% избирательных комиссий. Теперь для голосования традиционным бумажным бюллетенем нужно будет заранее подать заявление.

— Кандидаты от КПРФ и «Яблока» столкнулись с прессингом и снятием с выборов. Так на Дмитрия Сараева и Игоря Суханова от КПРФ составили протоколы по «экстремистской» статье 20.3 КоАП (демонстрация нацисткой или экстремисткой символики), осуждение по которой закрывает дорогу к выборам по нашему законодательству. Та же участь постигла Владимира Калинина от «Яблока». Ранее иноагентом признали Павла Иванова, который так же собирался баллотироваться в МГД от КПРФ — согласно последним изменениям в законодательстве, граждане, признанные иностранными агентами, лишаются пассивного избирательного права.

— «Новые люди», судя по всему, решили не дожидаться подобных мер в отношении своих кандидатов, поэтому просто заменили людей в четырех одномандатных округах — вероятно, на менее медийных и известных на земле кандидатов.

— Тем временем среди самовыдвиженцев, идущих по подписям, судя по всему, лишь меньшинство успевает успешно завершить сбор. Наблюдается явная нехватка внимания медиа и населения к независимым кандидатам относительно прошлых выборов 2019 года. Далее кандидатов будет ожидать известная своим произволом процедура проверки подписных листов.

Сейчас становится очевидным, что региональные выборы в Москве обещают быть сильно менее конкурентными относительно 2019 года: меньшее разнообразие кандидатов, тотальный ДЭГ, меньшее внимание общества и медиа к кампаниям. Тем удивительнее то, как стремительно зачищается электоральное поле столицы даже от кандидатов системных партий в условиях, когда политический режим и так плотно контролирует электоральные процессы на всех стадиях, а оппозиция (что системная, что несистемная) слабее, чем на прошлых выборах.

О проблеме фальсификации предпочтений и отказа от участия в опросах

Я уже рассказывал о том, с какими двумя искажениями сталкиваются поллстеры в авторитарном контексте, которые влияют на результаты опросов. Во-первых, низкий response rate — процент завершенных интервью, поскольку многие респонденты сливаются с опасных по их мнению вопросов, либо в целом отказываются участвовать в опросах по ряду причин. Во-вторых, это preference falsification — ложь со стороны части респондентов из-за страха отвечать честно.

О первой проблеме в российском кейсе часто пишут ребята из Russian Field, добросовестно указывая процент отказов и прерванных интервью в своих исследованиях (правда зачем-то дополнительно пытаясь измерить долю респондентов, которые боятся участвовать в опросах, с помощью опроса — классический пример ошибки выжившего). Решить эту проблему сложно: можно проводить интернет-опросы, можно пытаться стимулировать людей активнее участвовать в опросах материальными вознаграждениями, но радикально повысить response rate вряд ли возможно. В целом, важно помнить, что низкий response rate — это глобальная проблема, однако именно в РФ процент отказов особенно высок.

Вторая проблема давно известна исследователям и решается с помощью опросных экспериментов: 1) респонденты рандомно распределяются на контрольную и экспериментальную группы — это позволяет минимизировать влияние внешних факторов на результаты эксперимента; 2) контрольной группе задается стандартный список вопросов, экспериментальной — такой же, но с измененной формулировкой интересующего нас вопроса, либо с одним дополнительным вопросом; 3) считается разница в ответах между группами. Иногда также проводят списочный эксперимент, когда респондентам задают вопрос «сейчас я зачитаю вам N утверждений, пожалуйста, скажите, со сколькими из них вы согласны?», но экспериментальной группе дают на одно утверждение больше с той же целью — посчитать разницу. Примеры исследований-опросных экспериментов по России (раз, два, три, четыре), Китаю (раз, два, три) и работа по странам Африки о самоцензуре респондентов.

Зачем я возвращаюсь к этой теме? См. мой следующий пост с анализом исследования Левада-центра по теме response rate, который я опубликую уже завтра.

Тем временем мой блог снова попал в топ 140 лучших телеграм-каналов политологов и политтехнологов — приятное. В списке есть и другие каналы, которые сам регулярно читаю, так что можете тоже ознакомиться.

Разбираем исследование Левада-центра

Меня несколько раз просили разобрать исследование Левады, в котором пытаются объяснить природу снижения response rate. Авторы берут базу данных контактов «на основе массивов телефонных опросов, проведенных центром в 2021 году», прозванивают ее в апреле 2022 года, сравнивают социально-демографические характеристики двух групп и их ответы на вопросе о доверии и поддержке Путина. Вывод авторов:

Проведенный эксперимент позволил оценить, как политические предпочтения респондентов, зафиксированные в предыдущих опросах, влияют на согласие принять участие в повторном опросе в апреле 2022 года. Для этого использовались вопросы предыдущих замеров об отношении к пребыванию Владимира Путина на президентском посту после 2024 года и о доверии президенту. Предполагалось, что респонденты, которые ранее не поддерживали президента, сегодня могут чаще отказываться от участия в опросе. Методический эксперимент не подтвердил эту гипотезу. Уровень отказов в обеих группах (кто поддерживал и кто не поддерживал президента в 2021 году) находится примерно на одном уровне. Кроме того, согласившиеся принять участие в повторном исследовании и отказавшиеся от этого практически не отличались друг от друга по показателям поддержки президента, зафиксированным в предыдущих опросах.

Что здесь не так? Авторы изначально берут смещенную выборку из числа респондентов, часть из которых уже соглашались ранее участвовать в опросе — полученные на основе такой выборки результаты могут лишь говорить о том, что характеристики этой конкретной группы респондентов не поменялись с 2021 по апрель 2022 года.

Хотя далее по тексту выясняется, что некоторые изменения есть даже в такой выборке, причем именно среди групп, которые, сюрприз, чаще остальных отвечают менее лояльно на политические вопросы поллстеров:

Сравнение социально-демографических характеристик отказавшихся от участия в опросе с первоначальной выборкой показывает, что среди отказавшихся несколько больше молодежи в возрасте 18-24 лет и женщин в возрасте 25-39 лет, меньше – респондентов среднего возраста (40-54 лет). По остальным группам значительных отличий не выявлено.

Результаты не говорят о том, что сами итоги опросов об уровне доверия/поддержки президента не искажены по-умолчанию и точно не доказывают, что снижение response rate не вызвано политическими причинами, о чем пишут на сайте Левады в другой статье на основе данных этого исследования, а также данных о причинах прерванных интервью, доверять которым можно лишь при условии, что мы полностью доверяем ответам респондентов (нет), которые те самые причины отчасти произносят: речь об отказах со стороны тех, кто не бросил трубку или прямо не отказался отвечать на чувствительные вопросы и продолжать участие в исследовании.

Далее указано:

Общий уровень отказов в данном экспериментальном опросе в целом оказался ниже, чем в опросах со случайной генерацией номеров (RDD). Так произошло потому, что в выборку экспериментального опроса были включены номера тех абонентов, которые участвовали в исследованиях общественного мнения ранее, т.е. более «лояльны» к участию в опросах. Повторный опрос респондентов дает возможность восстановить социально-демографические характеристики абонентов, которые при повторном опросе не взяли трубку или отказались от участия, то есть составить социально-демографический портрет «неответивших». В ходе эксперимента удалось дозвониться до 74% абонентов, попавших в выборку исследования. Из них: 30% согласились ответить на вопросы анкеты, 44% отказались (включая тех, кто сразу бросил трубку или прервал интервью).

То есть авторы сами пишут, что их выборка влияет на результаты исследования. Nuff said.

В общем, такое себе. Да и опросным экспериментом назвать это очень сложно.

Дополнение ко вчерашнему посту. Даже если принять аргументы авторов Левада-центра о том, что падение response rate при проведении опросов в 2022 году и далее не связаны с началом т.н. СВО, а вместе с тем усилением репрессивной активности государства (что также можно проверить с помощью RDD — regression discontinuity design), а скорее является частью общего тренда на снижение участия в опросах, то это так же НЕ означает, что опросы в РФ и других недемократических режимах по политически чувствительным темам не страдают от искажений, связанных с фальсификацией предпочтений (см. мой вчерашний пост). Сам факт наличия таких искажений сложно оспорить, поскольку он проверен на множестве кейсов и тем. Можно лишь спорить и проверять экспериментально, какие вопросы и в каких условиях являются более чувствительными для респондентов, а какие — менее.

Вообще мне бы хотелось обратить внимание на совершенно нездоровую фетишизацию опросов общественного мнения в России о поддержке тех или иных фигур, а также государственных инициатив. Во-первых, люди не отдают себе отчет в том, насколько результаты опросов могут быть искажены из-за проблем с процентом отказов, фальсификацией предпочтений, манипулятивными вопросами или банально политического контекста в момент проведения опроса (классика жанра — опросы о поддержке смертной казни после терактов). Во-вторых, цифры количественных опросов мало что говорят нам о природе ответов респондентов — мотивация людей, которые одинаково ответили на один и тот же вопрос, может очень сильно отличаться. В-третьих, почему-то все забывают, каким образом вообще формируется мнение индивидов, которое затем складывается в «общественное мнение» (тут я должен посоветовать вам отличную одноименную книгу Григория Юдина по теме), насколько на него влияют социальное окружение и источники информации. В конце концов, само представление о том, что «общественное мнение» играет главенствующую роль в выработке государственных политик или в формировании органов власти в недемократических режимах абсурдно, а значит и придавать ему столь большое значение — тоже.

Главная функция подобных опросов в России (и не только) — формирующая. Растиражировать в СМИ, что думает «большинство» россиян, чтобы образ этого самого большинства и появился в головах людей. Для кого-то — создать картинку солидарности и единения, где большинство россиян доверяет политическому руководству и поддерживает все его начинания. Чтобы убедить в этом и население, и само политическое руководство, разумеется. Для кого-то (привет тому же Левада-центру) — создать образ страшного «российского народа», состоящего из «советских человеков», готовых одобрять любое людоедство. Иного, людей с песьими головами, которыми можно пугать нашу демофобную интеллигенцию.

Как вы понимаете, это уже сфера политики, а не социальных наук — подобные опросы никак не помогают нам объяснить социальную реальность. О том, почему такие опросы и вопросы в них о поддержке президента скорее бесполезны для учёных, хорошо пояснил на одном эфире социолог Виктор Вахштайн.

О роли муниципальных выборов в РФ в условиях электорального авторитаризма

Последние несколько недель кандидаты в муниципальные депутаты по всей стране проходят через процедуры выдвижения и регистрации. Поскольку я не слежу за всеми регионами сразу, расскажу немного о происходящем в Петербурге и о чем нам может сказать положение дел в северной столице о местных выборах в России.

Санкт-Петербург — это отдельный субъект РФ, город федерального значения, четвертый по населению регион страны. Местное самоуправление в нем представлено 111 внутрегородскими образованиями: муниципальными округами, поселками и городами. Выборы в муниципальные советы проводятся либо по многомандатным, либо по одномандатным избирательным округам.

Муниципальные выборы 2019 года проходили параллельно с губернаторскими, на них выдвинулось 7017 человека. Тогда кампанию вели сразу несколько команд («Яблоко» во главе с Кацем, две признанные нынче экстремистскими и нежелательными организации, КПРФ, СР, «Партия Роста» и несколько локальных групп). Процедура выдвижения и регистрации кандидатов сопровождались множеством скандалов, связанных с поведением ИКМО, искусственными очередями в комиссии из фейковых кандидатов, отказами в регистрации по подписям и другим документам. Несмотря на это, а также на не совсем честный подсчет итогов голосования, во многих муниципалитетах победили оппозиционные кандидаты-самовыдвиженцы, а также выдвинутые КПРФ, СР, «Яблоком» и «Партией Роста» фигуры. В некоторых МО оппозиции даже удалось сформировать большинство.

На нынешние выборы заявилось только 4583 человека. Команды кандидатов в основном представлены не крупными политическими проектами, а локальными группами активистов, а также системными партиями в отдельных округах. Кроме меньшей конкуренции, кандидаты также сталкиваются с противодействием. Так кандидатов от КПРФ и «Яблоко» пытаются снять за недочеты в партийных документах. Кандидатку от «Яблока» Анну Карауличеву вообще признали иноагентом незадолго до заседания ТИК по вопросу ее регистрации кандидатом. Самовыдвиженцы и члены организации «Общество.Будущее» получают отказы в регистрации по подписям, а в отдельных случаях кандидаты сталкиваются с недопуском в ТИКи и искусственными очередями. Думаю, уже сейчас можно заключить, что нынешние местные выборы будут менее конкурентными, чем прошлые. Почему это важно?

Политолог Яна Гороховская в двух статьях на примере муниципальных выборов в Москве 2017 года описала, чем так важны для оппозиции местные выборы. В условиях электорального авторитаризма муниципальные выборы являются лакуной конкурентной политики, где у оппозиционных кандидатов выше шансы попасть в бюллетень и победить: нужно меньше ресурсов на кампанию, собрать меньше подписей, заполучить меньше голосов для победы, выборы этого уровня в меньшей степени администрируются властями. Кроме того, в крупных городах-миллионниках сконцентирирован потенциальный электорат. Протестная волна 2011-12 годов вовлекла в оппозиционную политику большое число людей, готовых действовать. Муниципалка оказалось точкой приложения усилий таких личностей. Важность местных выборов в Москве 2017 года заключается в том, что на них оппозиция продемонстрировала новую электоральную стратегию: она сформировала несколько команд для централизованного выдвижения, регистрации и поддержки кандидатов. Избирательные кампании объединили усилия активистов и политизировали горожан. Выборы оказались трамплином для целого ряда оппозиционных политиков и организаций — достаточно посмотреть на то, какая доля кандидатов на московских муниципальных выборах 2017 года пошли в Мосгордуму в 2021 году или сколько таких же случаев было в Петербурге в 2019-2021 годах. В последующие годы оппозиция прибегала к этой стратегии на местных выборах и в других городах страны, например: Томск, Новосибирск, Псков, Новгород, Екатеринбург.

В последние годы мы видим, как власти стали пристально обращать внимание на МСУ: поправки в Конституцию в 2020 году, законодательные изменения на региональном уровне, усиление давления на избранных муниципалов. Лакуна сворачивается.

В продолжение разговора о нынешних муниципальных выборах

С одной стороны, согласен с практическим советом Марины другим кандидатам — выдвижение от системной политической партии с целью обхода процедуры сбора подписей несет в себе серьезные риски «кидка»: отказа выдвигать в последний момент или отзыва прямо во время проведения кампании. Таких историй — десятки, если не сотни. Особенно сейчас, когда на системные партии (КПРФ, НЛ, «Яблоко») оказывают серьезное давление.

Однако я не согласен, что эти партии следует совсем уж «выписывать» из оппозиции. В одном из прошлых постов я уже ссылался на статью политолога Владимира Гельмана "Political Opposition in Russia: A Dying Species?" (2005), в которой концептуализировалась эволюция оппозиции в России. Согласно автору, ее положение зависит от композиции элит (фрагментированы ли они или консолидированы), а также политических институтов. В другой своей статье «Расцвет и упадок электорального авторитаризма в России» Гельман подробно описывает роль оппозиции в условиях текущего политического режима. После ряда институциональных реформ в начале 2000-х и при консолидации режима, оппозиции оставалось два пути — кооптироваться, либо столкнуться с репрессивными действиями в свой адрес и выпасть из системного политического поля. Многие выбрали первое.

Такая оппозиция последние десятилетия регулярно «договаривалась» с властями: о выдвижении кандидатов, распределении мандатов и должностей на одних выборах в обмен на разные плюшки вроде финансирования, беспроблемных побед на других выборах, лояльности при голосовании по разным значимым вопросам и т.д. Естественно, для успешных «договорничков» системным силам нужно было иметь сильные переговорные позиции — а в их случаях это поддержка избирателей. Для этого системные партии развивали сеть крепких региональных отделений, выдвигали от своего имени местных или региональных популярных политиков и активистов, налаживали контакты с элитами. Чтобы имея за плечами пул из избранных депутатов и губернаторов уверенней вести переговоры с властью.

Но в нынешний условиях, когда режим является стабильным и консолидированным, а электоральное поле строго контролируется, сама необходимость договариваться с системной оппозицией стала отпадать, хотя та все еще старается бороться за собственное положение. Отсюда и усиление давления на системные партии: одни не выдвигают или снимают опасных кандидатов, другие сталкиваются с отказами в регистрации и преследованием кандидатов.

Well-well-well, и снова мы возвращаемся к обсуждению Конституции Юдина-Рощина-Магуна. На этот раз прислали статью Артемия Магуна «Левая теория авторитарного социал-демократического государства» (2019). Признаюсь: очень жалею, что не ознакомился этой работой ранее, поскольку в ней даются обоснования и даже краткий драфт конституционного проекта, который увидел свет в этом году.

Сначала автор разбирает и критикует подходы политфилософов, политологов и социологов к государству, в особенности достается мейнстримному определению либеральной демократии как полиархии, а также в целом современной представительной демократии. Затем Магун приводит собственный подход к тому, как должно выглядеть государство в его представлении:

Получается диалектическая теория государства, точнее, теория левого авторитарного социал-демократического государства (ЛАСДГ), уже изложенная мной в виде проекта, конституцию которого я снова кратко набросаю:
1. ЛАСДГ учреждает и поддерживает демократические советы на каждом уровне — от муниципалитета и совета трудового коллектива на каждом предприятии до центрального совета.
2. Советы обладают средствами массовой информации, поддерживаемыми государством.
3. Формирование первичных советов осуществляется путем самовыдвижения и выборов.
4. Формирование остальных советов осуществляется путем делегирования из нижестоящих советов и вышестоящих советов.
5. Сохраняется традиционное разделение законодательной и исполнительной власти. Исполнительные должности (в том числе на предприятиях) занимаются членами соответствующих советов на три года, на основе ротации по жребию.
6. Обеспечивается неограниченное право на демонстрации, государство поддерживает партии и некоммерческие организации.
7. В обязательное школьное образование входят курсы лидерства, управления и коллективной делиберации, преподаваемые депутатами соответствующих советов.
8. Учреждаются суды присяжных с неограниченной юрисдикцией.
9. Верховный совет и/или входящий в него глава исполнительной власти (консул) имеют прерогативу, то есть могут, объявив чрезвычайное положение, распустить нижестоящий совет (назначив новые выборы) и прибегнуть к силе для подавления вооруженного выступления в случае угрозы свержения строя ЛАСДГ.
10. Любой совет может призвать к открытым судебным слушаниям по поводу разногласий с Верховным советом и консулом, а если решение кажется неправосудным, призвать к восстанию и свержению указанной верховной власти. В обоих случаях соблюдается определенная процедура: несогласным предоставляется государственная информационная платформа для информирования о своей позиции. При соблюдении этой процедуры случаи насилия со стороны восставших подавляются насилием, но не ведут к уголовному преследованию.
Ничего не напоминает?

Далее Магун делает интересный вывод:

Радикально-демократические формы, так же как и социалистические реформы, требуют сильной власти для их насаждения. Парадокс, но демократия в сильном смысле слова может быть реализована только сверху, при том что она на следующем этапе обя-зательно приводит к подрыву подтолкнувшей ее власти. Поэтому ЛАСДГ, помимо конституции, требует от политических лидеров своеобразной диалектической добродетели сродни платоновскому «тюмосу» — способности резко переходить от провокации и толерантной благожелательности к подавлению и обратно. При этом лидерство не изолировано в центре, но воспроизводится на нижних уровнях: демократия состоит не в том, что массы не дают править верхушке, а в том, что каждый умеет быть и лидером, и критическим рядовым гражданином.

В общем, дай политфилософу, который симпатизирует идеям Платона и левых авторов, написать конституцию — получится утопическое НЕЧТО, где прямая демократия и жребий легитимизируют авторитарную власть, которая должна следить за поддержанием демократии, потому что она (власть) добродеятельная.

Одним из наиболее примечательных эпизодов российской политики 1990-х годов стала попытка роспуска Госдумы и отмены президентских выборов в марте 1996 года, которую чуть было не осуществил Ельцин. Этот эпизод подробно описан везде, где только можно (вплоть до рассказа Михаила Веллера) и подается многими наблюдателями как триумф демократии (типа – молодец, не отменил выборы, а ведь мог). Моя трактовка иная – не отменил именно потому, что не мог. Ограничения задавали слабость российского государства (неполный контроль над силовиками, региональными лидерами и медиа) и глубокий и длительный экономический спад (непопулярность президента). В таких условиях авантюра с роспуском Думы и отменой выборов, будь она доведена до стадии реализации, запросто могла привести не к сохранению власти Ельцина, а к ее утрате с непредсказуемыми последствиями. Но это только на первый взгляд в марте 1996 года выбор был сделан между отказом от электоральной демократии и сохранением власти в результате победы на несправедливых выборах. На самом деле, выбор был сделан между отказом от электоральной демократии «здесь и теперь» и откладыванием этого отказа до лучших (или худших – для кого как) времен. Эти времена наступили в 2000-е годы.

Де-анонимизация блогеров как практика цифрового авторитаризма

С интересом ознакомился с новой инициативой об обязательной регистрации в ведомстве блогеров с ежедневной аудиторией более 1000 человек — в случае отказа передавать персональные данные им запретят размещать рекламу у себя. Вероятно, таким образом собираются бороться с анонимными тг-каналами и не только. Это не первая попытка со стороны государства зарегулировать сферу — в 2014 году приняли похожий законопроект и на его основании даже заделали реестр блогеров, который скоропостижно сдулся через некоторое время, а закон отменили, поскольку следить за его исполнением тогда было невозможно. Я же решил подумать: а что мне все это напоминает?

Последние годы в литературе все чаще встречается понятие цифрового авторитаризма (digital authoritarianism) — практик использования современных IT-технологий недемократическими режимами для организации слежки, цензуры, манипуляции общественным мнением и превентивных акций против гражданской самоорганизации. Основные кейсы, которые изучают исследователи, это Китай, РФ, Сингапур, страны Персидского залива. Если говорить только про государственную политику в отношении интернета, случай Китая — это суверенный внутренний интернет, который почти полностью подконтролен властям в плане цензуры контента, слежки и распространения нужной информации. Российский кейс, по крайней мере, до 2022 года, наоборот демонстрировал более гибкий подход: интеграция Рунета в мировую сеть, выборочная цензура, активная работа с общественным мнением на конкурентном поле, ad hoc решения.

На мой взгляд, последние годы мы наблюдаем все больше случаев перенимания китайских практик РФ в отношении регулирования интернет-пространства: создание инфраструктуры суверенного интернета, тотальные баны сайтов, взращивание сервисов альтернативных западным. Так идея с деаноном блогеров (прежде всего, в мессенджерах) почти наверняка скопирована с КНР — там в 2023 году приняли похожее законодательство об обязательной деанонимизации блогеров с аудиторией более 500 тыс. подписчиков. Подробнее почитать о стратегиях китайских властей на этом направлении можно тут и тут в статьях MIT Technology Review.

В общем, лишний повод вспомнить о важности феномена авторитарного обучения, особенно в нашу цифровую эпоху

Военные перевороты и демократизация

Григорий Голосов справедливо жалуется на использование термина «хунта» разными сторонами в пропаганде как обзывалку в адрес несимпатичных политических режимов, тогда как хунта — это просто военная диктатура, military dictatorship, согласно классификации авторитарных режимов по Геддес, Райту и Франц.

Интересно, что согласно работе “Autocratic Breakdown and Regime Transitions: A New Data Set” (2014) тех же авторов, военные режимы: 1) наименее стабильные и имеют наивысшие шансы смениться на другой режим по сравнению с иными типами автократий; 2) их средняя продолжительность жизни составляет 8 лет на уровне с персоналистскими режимами и меньше, чем у однопартийных режимов и монархий; 3) имеют наивысшие шансы на демократизацию; 4) более того, по статистике военные режимы чаще демократизируются чем сменяются на другую автократию — остальные авторитарные режимы чаще всего сменяются другими автократиями.

Почему так происходит? У военных режимов хуже всего с процедурной легитимностью, поскольку хунта приходит к власти путем переворота, а правящая верхушка состоит из никем не избранных военных. Поэтому вариантов остается немного: 1) организовать свободные, честные и конкурентные выборы и передать власть демократически избранным силам; 2) включить в правящую группу кого-то еще и легитимизировать власть через выборы — эволюционировать в автократию другого типа; 3) сидеть на штыках несколько лет, а затем потерять власть из-за нового переворота.

Как это часто бывает в социальных науках, выводы на основе эмпирических исследований контринтуитивны. Мы привыкли относиться к военным переворотам с наибольшей опаской относительно шансов на демократизацию, тогда как реальность ровно обратная. Само собой, это не означает, что любой военный переворот приводит к демократизации или любая военная диктатура эволюционирует в демократию (из обратных недавних случаев можно вспомнить Мьянму (2021) и Нигер (2023)), но тем не менее.

А почитать еще больше по теме можно в книге Геддес, Райта и Франц "How Dictatorships Work: Power, Personalization, and Collapse" (2018).