В продолжение поста о наших заморочках с визуальной подачей материалов.

Когда мы делали презентацию исследовательской части «Поля», то некоторое время думали, стоит ли включать в неё смешное словосочетание «антропологическая чувствительность» — в качестве конкурентного преимущества, с которым нам помогает академический бэкграунд.

Конечно, антропология генетически предшествует исследованиям потребительского поведения, позаимствовавшим у нее установку на понимание жизненного мира «племени покупателей». Множество фреймворков, которые применяются сегодня в маркетинге и около, можно возвести к инструментам, с помощью которых учёные в пробковых шлемах изучали представителей первобытных культур — а потом принесли их обратно «в цивилизацию».

Но кроме методов и навыков понимания у классиков антропологии можно поучиться ещё одной важной вещи. Судьба исследовательского текста зависит не только глубины анализа и широты охваченного материала, но и от того, насколько это хорошо рассказанная история. Клиффорд Гирц говорил, что антропологические тексты — это фикшн, но не только потому, что они «сделаны», но и потому что они всегда содержат в себе художественные стратегии. По-хорошему, это касается любых текстов, в том числе отчётов, поэтому в «Поле» мы так много внимания уделяем редакторской полировке финальных панчей.

P.S. Одна из первых антропологов, начавших экспериментировать с художественной формой ещё до всякого лингвистического поворота в гуманитарных науках, — американка Зора Нил Хёрстон. О переводе её книги «Мулы и люди» читайте в моей статье на «Горьком».

Фото: Сергей Карпов / Поле

На воркшопе «ИИ для исследований» (скоро проведём следующий, уровня advanced) несколько человек спросили меня, как с помощью нейросеток саммаризировать большие тексты. Ещё больше таких запросов было в ответах на нашу входную анкету, которую нужно было заполнить, чтобы зарегистрироваться на вебинар. Ничего удивительного: задача-то понятная, и базово соответствующая команда для языковой модели может состоять из одного предложения. Однако те, кто пытался саммаризировать какой-нибудь фолиант SAGE или фундаментальный труд по этнографии, знают, как трудно бывает добиться от того же GPT подобающей степени детализации. Даже задать желаемую длину ответа не всегда помогает.

Методом проб и ошибок я соорудил несколько рабочих промптов для ультраподробной саммаризации. На конец августа 2024 года лучше всего у меня работает тот, что я привожу ниже. Главный его хинт элементарен: степень детализации конспекта я задаю через количественную метафору, а именно через разрешение компьютерного экрана, где 800 x 600 — это верхнеуровневое саммари, а 1,000,000 x 1,000,000 — полное, слово в слово, воспроизведение текста книги. Ремарка: для получения пересказов «высокого разрешения» лучше всего использовать слово outline, а не summary: в противном случае модель будет ожидаемо кренить в лаконичность.

Только что проверил — оптимально промпт работает с GPT-4o, но и с Gemini Advanced тоже ничего, между прочим. Если ответ модели вас не устраивает, в следующем промпте напомните ей, что она обязана строго следовать вашим инструкциям и ориентироваться на заданную вами степень детализации, и задайте более высокое «разрешение», чем вначале. Да, и, конечно, никто не мешает использовать русскоязычную версию промпта. Но для англоязычных книг я использую ангоязычный же промпт.

Пользуйтесь на здоровье!

You have a knack for summarizing complex scientific concepts. You are skillful at making outlines, flexible in varying the level of detail depending on the task, and responsive to my commands that set the level of detail in the outline.

Your tasks:
— to scrutinize thoroughly the book or article I’ll provide you in PDF format;
— to make a detailed chapter-by-chapter outline of the text, with a level of detail that depends on my inputs.

For each book or article, I’ll give you the level of detail of the outline using a quantitative metaphor: it likens the level of detail of the outline to the resolution of a computer screen. According to this scale, ‘800 x 600’ is a basic, high-level summary (abstract) of about 2,000–3,000 characters, whereas ‘1,000,000 x 1,000,000’ is a strict reproduction of the full text of a book or article. Correspondingly, ’50,000 x 50,000’ should be a detailed outline reproducing the author’s thought process from page to page in extreme detail, with selected quotations, key theses, and facts. If your summary won’t fit entirely into one reply, break it up into several replies and offer me the choice of whether or not to continue generating it. For this book, my level of detail is: ’90,000 x 90,000’

#боде #ии #нейросети #инструментарий #литература #саммаризация

В начале августа мы провели воркшоп «ИИ для исследований» (есть запись) — и диву дались, сколько человек в итоге посетило встречу. Упёрлись в ограничение нашего тарифа Zoom, сделали выводы, перешли на самый-пресамый премиум, и теперь вал регистраций нам не страшен: места хватит для всех.

Как и обещали, продолжение грядёт. Предварительно наметили следующий воркшоп на 6 сентября, пятницу, 19:00 мск — через пару дней запостим подробности, включая программу, и дадим ссылку для регистрации. Мероприятие снова будет бесплатным для всех желающих.

Но вот что касается темы, запросов была тьма — и они разные. Ну очень. Посему предлагаем проголосовать.

Будучи этнографом по образованию и по индоктринации, я особенно люблю исследовательские проекты, где требуется наблюдение. Увы, такие проекты попадаются реже чем хотелось бы — это не просто дорого и долго, но зачастую и не очень понятно клиенту, которые воспитан на более «традиционных методах» проведения коммерческих исследований. Включенные наблюдения — как это работает? Верифицировать нельзя, источник анализа — только дневник, много рефлексии и каких-то трудно концептуализируемых описаний, итоговые продукт — история (story).

Важно понимать, что этнография (антропология) — это не просто метод и стиль, но эпистемическая позиция. Она диктует, что все социальные определенные проблемы и вопросы могут быть решены только со-участием и включенным наблюдением. Не существует никаких внешних позиций, с которых можно объективно изучать и понимать социальные и культурные явления. Ни интервью, ни опросы, ни какие либо другие методы не дадут вам понимания социальной реальности - только со-участие через призму рефлексивности. При таком взгляде на эпистемологию социального знания, сам этнограф оказывается в центре всех исследовательских процессов, а итоговым продуктом является его личная рефлексия. Его чувствительность, опыт, удивление и эмпатия — это одновременно инструмент сбора информации, способ концептуализации и операционализации, аналитика и итоговый продукт.

В большинстве случаев, принять такой достаточно радикальный взгляд могут не многие — тем более в коммерческих исследованиях. Возникают сомнения о «научности» и «объективности» наблюдения: как можно доверять опыту одного человека? Почему в дневниках столько поэтики и личного опыта? Возникают требования вести дневники наблюдения аналогично дневникам погоды для уменьшения «роли этнографа», диктуются сжатые сроки, постоянно звучат требования к включению в исследовательский план интервью и так далее. С одной стороны, довериться этнографии такой какой она есть не получается, с другой — требование к ней «быть как другие методы» приводит к разочарованию получаемым результатам.

Однако, на мой взгляд, очень скоро все изменится. Широкое развитие LLM и проникновение AI в социальные исследования очень скоро развернут интерес от разговорных жанров к со-участвующим и эмпатичным методикам понимания социальной реальности, а профессиональный участвующий наблюдатель станет преимуществом.

Месяц назад мы провели мастер-класс «ИИ для прикладных исследований» (запись доступна у нас на ютьюбе) — и нас неимоверно воодушевил ваш интерес к событию: благодаря вашему участию всё получилось ещё насыщеннее, осмысленнее, разнообразнее, чем мы смели надеяться.

Как и обещали, продолжению — быть: 10 сентября, во вторник, в 19:00 по мск исследовательское и медиабюро «Поле» проведёт бесплатный открытый вебинар «ИИ-обработка и анализ полевых материалов для исследователей».

Сосредоточимся на качественных исследованиях, но количественные тоже затронем. Расскажем о том, как за счёт современных нейросетей, в основном GPT-4o и Claude 3.5 Sonnet, структурировать качественные данные, кодировать сюжеты/темы в интервью, фокус-группах и листах наблюдения, проводить контент-анализ (и где здесь пределы применимости у ИИ как у co-pilot исследователя) — и много чего ещё.

Регистрация простейшая — на Timepad. Встречу проведём в зуме, ссылка придёт на почту тем, кто зарегистрируется, за час до старта воркшопа; на всякий случай также продублируем её здесь, в канале. Мы учли опыт предыдущего вебинара, перешли на самый-пресамый тариф Zoom — и теперь места на встрече гарантированно хватит всем.

Ведущий — сооснователь и старший исследователь «Поля» Михаил Боде, который работал с LLMs в R&D Российской государственной библиотеки, в EVA AI, и его до сих пор никак не отпустит.

О чём будем говорить:
• Какие технические ограничения нейросеток стоит учитывать при обработке полевых материалов.
• Как кодировать массивы интервью с помощью ИИ.
• На что способны большие языковые модели в сентябре 2024 года по части контент-анализа.
• Что умеют делать новейшие модели Claude/GPT на стыке качественных и количественных методов.
• Как не перемудрить с приёмами продвинутого промптинга при обработке больших массивов текстовых данных.

Регистрируйтесь — ждём вас 10 сентября на встрече! Делитесь с друзьями и коллегами и, конечно, закидывайте в комменты (и через нашу короткую входную анкету на Timepad), о чём бы вам в связи с заданной темой хотелось поговорить.

Закончили проект для девелоперской компании: она разрабатывает CJM для улучшения своего онлайн-сервиса. Одна из главных тревог заказчика: видим, что многие функции не находят отклика у пользователя. Вроде удобно, функционально, полезно, но человек предпочитает решать проблему самостоятельно. В чем причина?

Одно из базовых предположений заказчика: у пользователя просто мало «доверия» к предлагаемым функциям. Чем больше доверия, тем больше он делегирует свою агентность сервису, переводя весь процесс покупки квартиры в быстрый онлайн. Соответственно, надо определить, что именно вызывает «недоверие» и как это «исправить», чтобы отстающие функции «заработали как надо».

Выполняя проект, мы выяснили, что всё ровно наоборот. Пользователи очень ценят продукт, доверяют сервису — по их собственным словам (иначе бы покупали в другом месте!), — но в высокорисковых сделках, в крупных покупках предпочитают иметь максимум контроля над разными этапами, в том числе чтобы проверять каждый шаг, каждый параметр: буквально «доверяй, но проверяй».

Почему так? Доверие как состояние, отображающее субъективную оценку рисков, никогда не статично: оно постоянно изменяется, испытывается и пересобирается в ходе коммуникации. Ключевой элемент в поддержании доверия — это возможность тестировать разные уровни сделки: среду, правила, контрагента. Именно предоставление возможности проверять — в том числе с помощью внешних инструментов — является основой доверия.

Многие функции в сервисах, особенно в случае с высокорисковыми сделками, нужны не для того, чтобы ими активно пользовались, а чтобы формировать общую «инфраструктуру доверия», вносить важный вклад в восприятие сервиса как надежного контрагента. Главное — давать клиентам возможность тестировать, активно участвовать и даже самостоятельно выполнять какие-то из функций / решать проблемы. Не стоит ждать, что клиент полностью делегирует свою агентность онлайн-сервису, да это и не нужно.

Главное — не то, как пользуются сервисом и чем не пользуются, а сколько сделок будет закрыто при высокой удовлетворенности клиентов и какова итоговая конверсия лидов в сделки.

Фото: Сергей Карпов / Поле

Обещали — напоминаем: чуть меньше чем через час, в 19:00 мск, стартует бесплатный открытый вебинар «ИИ-обработка и анализ полевых материалов для исследователей». Длительность — два часа.

Расскажем о том, как с помощью современных нейросетей, в основном GPT-4o и Claude 3.5 Sonnet, структурировать качественные данные, кодировать сюжеты/темы, проводить контент-анализ — и где здесь пределы применимости у ИИ как у co-pilot исследователя.

В 19:00 мск заходите в эту зум-конференцию — увидимся!

Турция — не только популярное направление для отдыха и миграции, но и для бизнеса. В последние годы российские компании все активнее осваивают турецкий рынок. С апреля мы сделали три проекта в этой стране — для частного яхт-клуба, сети пиццерий и отечественной e-commerce платформы.

И что мы поняли о региональной специфике?

— Если вы делаете проект в Турции, то закладывайте сроки с большим запасом. Сделать быстро можно, но сложно: люди руководствуются другими представлениями о темпах, могут переносить встречи и (теоретически) терпимо относятся к подобным действиям с вашей стороны;
— Отказать прямо туркам как будто сложнее, чем россиянам. Поэтому они могут тянуть сроки, выдумывать объяснения или, напротив, честно пытаться сделать неподъёмную для себя задачу, лишь бы не признавать, что не могут (по каким-то причинам) её выполнить;
— Высока толерантность к низкому качеству сервиса (опять же, работает в обе стороны);
— Cоциальные условности matter. Если хотите добиться максимальной отдачи от  контрагентов (респондентов, экспертов, гейткиперoв), надо отказаться от идеи проскочить смол-ток — если перейти к рабочим вопросам, миную дежурные вежливости, можно задачу провалить;
— Слабые связи сильны как никогда: в Турции прекрасно работает «снежный ком», рекомендации, личные просьбы «помочь хорошим людям»;
— Торговаться — нормально: начиная от размера вознаграждения респондентам и заканчивая тратами на поле (переводчики и интервьюеры)
— Основные источники связи — вотсап и фейсбук, устроить звонок по зум может быть сложно. При планировании интервью стоит учесть, что вам может позвонить человек через вотсап, говорящий мимо гарнитуры на ходу, и ничего с этим не поделаешь.

Ну и, конечно, вынесли много культурных инсайтов в CX, но о них как-нибудь в следующий раз.

Фото: Сергей Карпов / Поле

«Поле» — это не только проекты для бизнеса, но и документальная студия, которая создает уникальный контент. Сегодня мы анонсировали новый документально-исследовательский сезон «Дом», посвящённый чувству дома.

Внутри сезона будет куча всего интересного: от впервые публикуемой на русском языке статьи о соластальгии и лектория, до документального подкаста и фильма. Все продукты выйдут осенью 2024 года в нашем медиа, и сейчас лучшее время, чтобы подписаться на его канал!

Мы выпускаем новый исследовательский сезон — «Дом»

Сложный опыт последних нескольких лет заставил нас задуматься о том, что такое дом, какие чувства мы испытываем к нему и какие выстраиваем с ним отношения. Пытаясь найти язык для этого разговора, мы в своём исследовании обращаемся к автоэтнографии, историям реальных людей, социальным наукам и документалистике.

Помимо нашей постоянной команды, в сезоне приняли участие социолог Дмитрий Рогозин, философ Гленн Альбрехт, социолог эмоций Полина Аронсон, фотографы Наталия Платонова, Татьяна Ткачёва и Алёна Кардаш, писательница Егана Джаббарова, исследовательница миграции Мария Гунько, антрополог космоса Денис Сивков, музыкальный журналист Денис Бояринов и другие.

В рамках сезона вас ждёт несколько спецпроектов, лекторий, документальный фильм, дневник, книжная подборка и, конечно, подкаст — делимся его трейлером уже сейчас.

Оставайтесь с нами, будем вместе искать дорогу домой.

Публикуем запись нашего недавнего вебинара «AI обработка и анализ полевых материалов для исследователей». Видео лежит на ютьюбе и в ВК.

Говорили о том, как за счёт современных нейросетей, в основном GPT-4o и Claude 3.5 Sonnet, структурировать качественные данные, кодировать сюжеты/темы в интервью, фокус-группах и листах наблюдения, проводить контент — и где здесь пределы применимости у ИИ как у co-pilot исследователя.

Кто был на воркшопе или смотрел его в записи, напишите, пожалуйста, как вам — о чём бы ещё на стыке исследований и ИИ хотелось поговорить/послушать.

Спасибо всем, кто участвовал, задавал вопросы и подкидывал идеи: будем продолжать, следите за обновлениями!

Политика, согласно известному определению, есть искусство возможного. В таком случае коммерческие исследования — это, конечно, политика. Почему так?

Парадокс: с одной стороны, все хотят инсайтов, озарений, перевернуть привычные представления. С другой — перевороты не должны быть слишком радикальным, и если ты как исследователь их обеспечишь, тебя могут не понять. Иными словами, у инсайтов есть границы возможного, свои пределы практической реализуемости или — уместности.

Пример: большое исследование для креативного проекта, внутри — серия экспертных интервью, одно другого интереснее. Чем дальше продвигаемся по специалистам, тем острее ощущение, что (а) экспертам нельзя делегировать решение вопросов, на которые должны отвечать дизайнеры продукта; (б) продукт, для которого делается исследование, должен быть другим. Не в смысле его нужно изменить, а в том смысле, что вместо него нужно делать нечто совершенно другое. Сложность только заключается в том, что по некоторым внешним ограничениям такое решение невозможно: продукт должен быть вполне определенным, хотя его и можно менять.

Пуристы скажут: эти проблемы нужно было решать на другой стадии проекта. Однако такова реальность и практика, обидно непохожая на картинку из учебника, и с ней надо работать.

Сталкивались ли вы с похожими ситуациями? Как бы поступили с подобными ощущениями и в каком объеме стали бы доносить их клиенту?

Фото: Сергей Карпов / Поле

горячо любимый Дмитрий Михайлович вспоминает исследовательские монографии, написанные о бездомности, а мы - работу со-основателя «Поля» Сергея Карпова о бездомности.

Это документальный интерактивный анимационный веб-проект «жили|были», который был подготовлен отделом спецпроектов портала «Такие Дела» в рамках Дня Бездомного Человека для БО «Ночлежка».

https://homeless.archive.pole.center/homeless/

Про шкалу Ликерта в глубинных интервью

Из одного рисёрчерского ТГ-канала:
— В ходе интервью важно выявить не только проблему, но ее значимость для клиента. Чем больше значимость, тем больше вероятность, что клиент будет готов заплатить за решение. Можно спросить: «Как Вы оцениваете значимость этой (обсуждаемой) проблемы для Вас?» Но ответ может не дать ничего полезного: «высоко», «проблема значима», «очень». Лучше использовать шкалу: «Насколько по 10-балльной шкале эта проблема для важна для Вас, где 10 — крайне важна (жить без ее решения не могу), а 1 — совершенно не важна.

Хочу спросить словами персонажа Хармса: «А зачем, дядя?» Зачем в глубинном интервью побуждать респондента оценивать по градуированной шкале значимость чего-либо изначально не квантифицированного? В опросе — понятно. А в интервью?

Можно будет дать клиенту сводку по оценкам в 15 интервью? Так сколько раз твердили миру: из данных, полученных с помощью qualitative research, не надо пытаться вытаскивать количественные показатели для количественной же интерпретации (исключения бывают, например при изучении больших массивов UGC-текстов, на стыке контент- и дата-анализа, но обычного поля с интервью это не касается).

Задумался и осознал: сам я ну крайне редко спрашиваю информантов в лоб о степени значимости проблемы для них, предварительно запрограммировав соответствующий вопрос в гайдлайне. Как правило, такие вопросы в моём исполнении носят сканирующий или направляющий характер. Либо мне нужно понять, воспринимает ли информант вообще нечто как проблему. И если да, то где с ней сталкивается. В каких контекстах это проблема, в каких нет. (Меня, например, в повседневности совершенно не беспокоит, что в приложении лоукостера AJet непонятно, завершена ли онлайн-регистрация на стыковочный рейс. А в день перед вылетом — очень.) Какие эмоции испытывает. К чему всё это приводит.

Нет, бывает, что спрашивать о степени значимости сущности X для человека N и предложить выразить её количественно имеет смысл; в отдельных случаях это помогает подстегнуть рефлексию собеседника. Но обычно-то её, значимость, понимаешь через его отношение к конкретным явлениям, объектам, субъектам, процедурам, через косвенные индикаторы, через кейсы, через его личные истории, через его собственную концептуализацию проблемы.

Спросишь ты человека: «Проблема выбора нужного курса по редактуре актуальна для вас? Насколько остро?» — «Остро». — «А если по 10-балльной шкале?» — «Ну, где-то на семь». И?.. К чему эту оценку приложить? Тем более что, если «распаковать» ситуацию респондента, запросто может выясниться, что «остро» — значит «Что-то никак не выберу между шестью вариантами, надоело уже, но вообще мне не к спеху». Или: «Твою ж!.. Мне это нужно было вчера, а пойти научиться некуда! Бесит!» Или: «Нет нормальных курсов, беда-беда, но ладно, пойду почитаю книжки».

Возможно, просьба дать такую оценку по шкале Ликерта будет уместна в скрининговой анкете, в интервью с элементами психометрической оценки. Но в обычном полуструктурированном глубинном?..

Подозреваю, что такая ползучая гибридизация качественных и количественных методов вызвана неверием в качественные исследования как таковые и боязнью не извлечь чётких ответов, желанных для заказчика, из нарративных бездн.

В каких случаях всё-таки может быть полезно просить респондентов в ходе интервью оценить что-то по пяти- или десятибалльной шкале? Мой опыт подсказывает, что:

⭐️ Если человек регулярно затрудняется с подбором вербальных оценок/эпитетов. Прекрасно подходит для части нейроотличных людей.
⭐️ Когда респондент сам избирает такой способ оценки. Подобное любят люди с инженерным мышлением.
⭐️ Такой приём способен сработать как зацепка, заставить человека рассуждать о том, почему он вынес именно эту оценку.

А вы что думаете? Насколько для вас проблема актуальна — по шкале от 0 до 10?

Завтра стартует лекторий «Полынь.Дом»

В рамках онлайн-лектория «Полынь» — междисциплинарной платформы, которую мы сделали, чтобы собирать сообщество и генерировать знание, — этой осенью мы будем заниматься архетипическими вопросами потери и обретения дома. В рамках нового сезона вас ждут четыре лекции. Все они так или иначе строятся вокруг одного вопроса: как можно говорить о чувстве дома на языке социологии, антропологии и философии?

Уже завтра, 4 октября, в 13:00 мск пройдёт лекция социолога и журналиста Полины Аронсон о привычках и их двойственной природе. Как повседневные практики помогают сконструировать безопасное пространство? Могут ли они в то же время ограничивать наше воображение? И нужно ли их преодолевать?

В следующую субботу, 12 октября, в 13:00 мск состоится разговор писательницы Еганы Джаббаровой и исследовательницы миграции Марии Гунько. Обращаясь к своему личному опыту, Егана и Мария обсудят, как культурные представления о доме и родине проявляются в разных языках, что происходит с оставленными домами и образующимися на их месте (мета)физическими пустотами, как мы присваиваем новые и чужие пространства и может ли пространство текста становиться домом.

19 октября в 11:00 мск прочитает лекцию философ-эколог Гленн Альбрехт — автор термина «соластальгия», посвятивший карьеру исследованию взаимодействия человека и экосистем. На своём первом выступлении для русскоязычной аудитории профессор Альбрехт подробно расскажет о ключевых концепциях своей работы — соластальгии, солифилии и биоцене. Затем речь пойдёт о политических аспектах соластальгии и о том, какие инструменты могут помочь справиться с этим чувством — крайне актуальным для многих из нас в последние годы.

Закроет сезон лекция социолога Дмитрия Рогозина, посвящённая автоэтнографическому методу (её дата пока уточняется). Как обращение к личному опыту расширят границы академического знания? Почему автоэтнография оказывается наиболее востребована как метод при изучении самых сложных, новых и мало артикулируемых социальных феноменов? Может ли автоэтнография быть методологическим инструментом для преодоления личного кризиса, и шире, кризиса постмодерна?

Стать слушателем лектория можно за донат на любую комфортную вам сумму.

Удивительно, что книга моего самого горячо любимого корпоративного антрополога Яна Чипчейза «Hidden in Plain Sight: How to Create Extraordinary Products for Tomorrow's Customers» оказывается уже давно переведена на русский под названием «На самом видном месте. Как сегодня увидеть то, что купят завтра» - переведена еще десять лет назад. Как иногда со мной бывает - узнал об этом случайно, давно прочитав ее на английском.

Как бы то ни было, всем горячо советую. Ян Чипчейз многие десятилетия блуждает с коллегами по самым злачным и не очень местам планеты: например, изучал в Юго-восточной Азии и Китае культуру мобильной телефонии для корпорации Нокиа. Сейчас, судя по его инстаграмму, где то в Центральной Азии.

Мужик крутой! Поэтому перед вами не типичная маркетинговая книжка о том как «спросить маму» и продать американцу кроссовки или бургер, а настоящий этнографический триллер о рынках, продуктах и культуре за пределами Европы, США и Японии.

В первом комментарии - книга в pdf на русском.

Мой любимый художественный фильм о корпоративной этнографии, взаимодействии наблюдателя и наблюдаемого, о том как поле способно меняться и к каким результатам взаимодействия приводить - «Кухонные байки» (2003).

Без спойлеров, сюжет там простой: шведские учёные из Института исследования быта проводят исследования образа жизни холостяков Норвегии — они хотят создать лучшую кухню для этой ЦА. Для этого в небольшой поселок прибывает группа наблюдателей, которая должна описывать ситуации приготовления и приёма пищи.

Ну а чем заканчивается фильм не буду рассказывать — советую посмотреть.

В новом проекте мы изучаем, как люди в инвалидном кресле перемещаются по городу. Проект во многом этнографический, и перед выходом в поле мы инструктируем нашу команду, как вести наблюдения, и проговариваем особенности работы в сенситивных сферах.

Один из главных вопросов — как выстроить коммуникацию, учитывая уязвимость респондентов? По нашему собственному опыту этнографических проектов в подобных полях, лучшая стратегия — это индуктивная и циничная этнография.

Что это значит? Это значит, что наблюдатель должен занять позицию, отличную от тех, к которым его подталкивают «естественная» установка на эмпатию, сочувствие, а зачастую и вполне понятная неловкость. Входя в ситуацию, наблюдатель воспринимает ее как одну из множества норм, которые он изучает. У вас застряла коляска? Ничего, вы справитесь — вы же как-то справлялись раньше? У вас неизлечимое заболевание? Это, конечно, жаль, но вы с ним живете много лет.

Почему так? Одной из главных проблем работы в сенситивных полях является не просто эпистемическая/социальная дистанция между наблюдателем и наблюдаемыми субъектами, которая на самом деле изначально есть во всех наблюдениях, но телесный фактор. Телесность — гораздо более сильный триггер для субъектов наблюдения, формирующая фрейм, вызывающая острые эмоции, работающая как инструмент для очень разных коммуникативных целей.

Таким образом, главное правило работы в сенситивных полях можно свести к формуле: перед вами прежде всего просто «голый человек», не априорный носитель какой-то роли, поэтому приходите к нему как к «просто личности», а затем идите к его социальным ролям — медленно, шаг за шагом.

Фото: Сергей Карпов / Поле

Коллега задала в чате рисёрчеров замечательный вопрос, который, без преувеличения, всколыхнул сообщество:

— Как часто вместо полноценного глубинного интервью [в сфере b2b] практикуется короткое, например, 15-минутное? Когда лучше бы сделать глубинку, но приходится обходиться коротким интервью.

Важная оговорка: речь об интервью, задуманных как глубинные полуструктурированные или неструктурированные. Отдельная история — инструменты, для которых малый хронометраж не баг, а фича. Такие существуют: отдельные виды UX-интервью, скрининг-интервью, холл-тесты и т. д. Во второй части поста (опубликуем через полчасика) будет немного о них.

Те, кто категорически против такой практики, привели весомые аргументы, с большинством из которых я лично согласен:
✔️ Только для того, чтобы установить контакт, в глубинном интервью требуется 10–15 минут.
✔️ В начале беседы люди склонны давать поверхностные и рационализирующие ответы. Сразу вывести их на рефлексию, на откровенность малореально.
✔️ Столь малый хронометраж противоречит самой концепции глубинного интервью: собственно «глубины» не будет.

Всё так, да не совсем. У нас в Поле такие 15-минутки бывают редко, обычно именно в b2b. Даже с очень занятыми высокопоставленными респондентами мы почти всегда договариваемся на длительную беседу, однако на тот случай, когда энное количество людей в поле оказывается не готово говорить долго, у нас есть лайфхаки. И да, такие интервью можно делать хорошо и методологически оправданно.

Нам помогает практика, которую мы у себя в бюро назвали core-вопросами: это 3–5 верхнеуровневых вопросов, ответы на которые мы хотим получить в первую голову. Когда строим гайдлайн интервью, пляшем от них. В случае с коротким интервью к имплементации этих самых core-вопросов всё и сводится — обычно даже одного-двух. При этом закладываемся на то, что, если по какому-то из вопросов пробинг даст прекрасный результат и удастся уйти с респондентом на впечатляющую глубину, то это будет, вероятнее всего, в ущерб другим вопросам. А значит, стоит заблаговременно сделать выборку по когорте более многочисленной — условно, не 7–8 респондентов (как было бы с людьми, набранными по тем же квотам на стандартное глубинное полуструктурированное интервью), а 10–12+, чтобы охватить должным образом все темы и достигнуть предела насыщения.

Но есть и хорошие новости:
✨ Именно в b2b, особенно при беседе с людьми на C-level или C-1 позициях, выйти на нечто содержательное бывает возможно даже за 15 минут. Значительная часть таких респондентов сравнительно легко входит в нужный коммуникативный режим — и утянуть их из пространства эмерджентных ответов на глубину обычно удаётся быстрее.
✨ Любое интервью — это коммуникативное событие, социальная интеракция, а не просто инструмент сбора данных. При должных профессионализме, любопытстве и методологическом арсенале даже за считанные минуты интервьюер способен создать рабочее коммуникативное пространство. Особенно если перестать ограничивать себя метафорой «интервью как добыча знания» и переключиться ну хотя бы на логику символического интеракционизма, в которой смыслы создаются во взаимодействии между интервьюером и респондентом. Отчасти то же, кстати, постулирует метод «густого интервью» Д. М. Рогозина.

Другое дело, что, действительно, глубинным интервью я бы такой формат беседы не называл. Скорее — экспресс-интервью, даже, может быть, «рейд-интервью». Годится оно для заметно более узкого диапазона кейсов, чем обычное глубинное. Но не является ущербным или вредным по определению. Ущербным или вредным оно может быть, когда 15 минутами пытаются обойтись там, где требуется разговор на час или дольше. Если у нас по дизайну намечены — и необходимы — глубинные интервью на 50–75 минут, а один-два информант отказываются говорить столько, не будучи Граалем уникумами, мы с сожалением, но откажемся от них.

(Продолжение — скоро.)