Валаамский миф

Вы наверняка слышали про «сталинские самовары» - про то, как после войны с улиц больших советских городов в одночасье исчезли инвалиды – ветераны, вернувшиеся с фронта? Дескать, так власть очистила улицы, чтобы ничего не портило облик социалистических городов. Я и сама особо не задумывалась о правдивости этой истории и только недавно наткнулась на статью Роберта Дэйла The Valaam Myth and the Fate of Leningrad’s Disabled Veterans (Russian Review, 2013), где показано, что это на самом деле миф, - что, впрочем, не делает эту историю менее интересной.

Да, истории о «чистках» не появились из ниоткуда – для (пост)советских граждан естественно верить в то, что режим способен на массовую депортацию. Советское государство имело хорошо задокументированную историю подобных кампаний, включая депортацию целых народов и этничностей. Но что касается именно массовой зачистки инвалидов, историкам не удалось найти этому подтверждений. Да, было принято два закона об «антисоциальных паразитических элементах» и, действительно, несколько сотен тысяч человек были арестованы за время их действия, но инвалиды не были их главными мишенями и аресты редко приводили к помещению людей в интернаты. Некоторые из просящих милостыню арестовывались десятки раз, и даже к 1953 году они оставались заметной чертой ленинградской жизни. То есть «социально-маргинальные элементы» не то чтобы не исчезли в одночасье, но наоборот, продолжали оставаться заметной характеристикой послевоенных городов.

Другая черта мифа о Валааме – сам остров, обладавший мистической аурой, что сделало его идеальным фоном для мифа. Плюс острова в российской и советской истории действительно часто использовали для депортации заключенных (Сахалин, Соловки). Валаам хорошо вписывался в этот знакомый нарратив.

Интернат для инвалидов и престарелых на острове действительно существовал, но он не был всесоюзной «свалкой» для ветеранов войны; никаких десятков тысяч инвалидов туда не ссылали. Он был создан только в 1950-м, и проживали там чуть более семисот человек, из них ветеранами войны было меньшинство. Туда действительно могли попасть люди, ставшие жертвами кампании по очистке улиц, у которых не было родственников. С другой стороны, ветераны-инвалиды без семейной поддержки могли сами захотеть попасть на Валаам, ибо миф о мистическом Валааме был достаточно силен, фантазии о духовном покое, изоляции, могли играть свою роль для тех, кто хотел избежать брезгливых взглядов соотечественников. Условия там, конечно, были очень тяжелыми, и тут легенда довольно близко подходит к реальности. Все было плохо: плохое снабжение, мало еды, мало персонала, плохой уход. Часть из этих проблем объяснялась реальными факторами – интернат располагался на крупнейшем в Европе озере, куда доступ очень сложен, погодные условия тоже не фонтан. Что интересно, так это то, что в самом послевоенном Ленинграде условия в домах инвалидов мало чем отличались от Валаама: здесь тоже были незастекленные окна, неработающий водопровод, переполненные палаты. То есть для того чтобы увидеть плохие условия жизни инвалидов, далеко ходить было не надо, и тем не менее легенда поместила центр дискриминации подальше от «нормального большинства».

Одна из авторских, немного психоаналитических интерпретаций того, о чем на самом деле валаамский миф, заключается в том, что с течением времени люди могли просто привыкнуть к виду бездомных инвалидов. Миф позволяет возложить вину на тоталитарное государство, освобождая граждан от ответственности. Послевоенный Ленинград – это особое место, которое пыталось восстановить иллюзию нормальности, и для этого потребовалось психическое усилие развидеть то, что напоминало об ужасах войны. Ветераны-инвалиды были частью того, что требовалось развидеть.

Вот, кстати, сама статья.

Почему важно об этом знать? Например, потому, что валаамский миф воспроизводится во многих исследованиях инвалидности в социализме и постсоциализме. Про нее как про исторический факт упоминает Сара Филлипс в своей уже хрестоматийной статье ‘There Are No Invalids in the USSR!’: A Missing Soviet Chapter in the New Disability History (2009), в лучшем случае ссылаясь на публикацию Валерия Фефелова, диссидента, активиста за права людей с инвалидностью и впоследствии эмигранта, как на заслуживающий доверия исторический источник: “Similarly, disabled veterans of the Second World War were secretly exiled from Leningrad (now St. Petersburg) and Leningrad oblast' to the Valaam archipelago, in the Republic of Karelia (Russian Federation). Valaam and the fate of those veterans are still shrouded in mystery (Fefelov 1986:51-57)”. А в худшем вообще обходясь без ссылок: “During the late 1940s and 1950s disabled veterans were dispersed from Moscow and other large cities for forced resettlement in remote areas”.

Мне кажется, что мы здесь во многом имеем дело все с тем же ‘тоталитарным’ подходом, который нет-нет да и прокрадывается в работу даже прекрасных исследователей и исследовательниц, в целом как раз стремящихся децентрировать «Запад» в исследованиях инвалидности. Они готовы говорить об агентности, адвокации, самоорганизации людей с инвалидностью в советской истории, но загадочным (нет) образом Советский Союз продолжает представать как империя абсолютного зла.

И в продолжение темы «зачистки» с советских улиц ветеранов-инвалидов: в тех же Штатах с середины XIX в. в различных городах стали спонтанно приниматься так называемые “ugly laws”: постановления о запрете появления на улицах «деформированных» людей – людей с видимыми физическими увечьями – в целях попрошайничества. Практика их применения была не очень успешной, но сами возможности их появления связывают с глубоко американскими социо-экономическими условиями: здесь и упор на индивидуализм, который позволял представить инвалидность как частную проблему, не проблему, внедренную в систему социального неравенства, и вера в американскую исключительность (мол, единственная нация, где богатство и успех ожидало каждого, кто готов был достаточно тяжело трудиться) и так далее. Несмотря на то, что особо законы эти не применялись, а если и применялись, то редко и неравномерно, последний арест случился аж в 1974 г. Кстати, похожий закон был принят одним из первых в оккупированных США Филиппинах в 1902 г. – колониальная политика как она есть.

Сегодня в Штатах «уродливые законы» функционируют скорее как городская легенда об инвалидности в современном городе – многие просто не верят, что они действительно существовали, считают, что это миф (сравните с российской историей о Валааме как месте ссылки ветеранов-инвалидов, ссылки, которой на самом деле не было, но культурное воображаемое «знает», что она была).

(подробнее – в книге Schweik, S. The Ugly Laws: Disability in Public. New York: New York University Press, 2009)

Моя жизнь в Петербурге за несколько недель превратилась в танго-зависимость (тема отдельного поста), но вчера ночью я собралась и отправила заявку на конференцию в РГГУ. Хочу выступить с тем материалом, над которым сейчас работаю в этой главе, а именно ребенок с инвалидностью в культурном воображаемом и пределы национального оптимизма. Хочу протестдрайвить мои идеи о том, как ребенок с инвалидностью, олицетворяя принципиальную невозможность контроля, уязвимость, слабость и зависимость, становится центром артикуляции более широкой культурной тревоги, говоря психоаналитически, в постсоветском неолиберальном проекте.

Дорогие, у меня на волне танго-обсессии отпочковался отдельный самодостаточный микро-канал про мои попытки в танго в жанре записок под девизом похуй, пляшем. Вэлком! Сегодня, например, прихожу к выводу о том, что танго для меня легитимировала именно академия, как бы странно это ни звучало.

https://t.iss.one/dancingtango

Днем я пишу диссертацию в библиотеке Маяковского, а по вечерам веду вторую жизнь. На этой неделе у меня было восемь часов занятий танго, две милонги, одна развиртуализация с твиттер-знакомой, два тиндер-свидания и один выезд за город к заливу. Я прихожу домой, как правило, в одиннадцать вечера или после полуночи. В воскресенье к вечеру сверхчеловеческим усилием воли я смогла поднять себя дойти до магазина в соседнем доме и тут же рухнула обратно в желании навсегда слиться с кроваткой. Столько социальной жизни у меня не было не то чтобы с начала аспирантуры, а может быть вообще никогда. Это даже не корона, хотя я определенно отыгрываюсь за корону; это все-таки овер-компенсация за годы phd.

Питер это любовь.

Сейчас пойду пить чай с пирожным. А завтра все по новой.

Написала в новенький канал про платье, трансгрессию и удовольствие. Я теперь не удивляюсь, почему Кэти Дэвис не могла просто так танцевать танго, а должна была непременно написать об этом книгу, осмысляя свой опыт "неправильного наслаждения" через феминистскую и постколониальную оптику.

Конец недели – время милонг. Я покупаю черное платье-лапшу длиной до середины икры, обтягивающее так, что, надевая его, я чувствую, что совершаю акт трансгрессии. Это уже немного не я, это чуть-чуть дрэг, ещё на мне эти красные шпильки и в руках нежный бисерный клатч, который сам прыгнул ко мне в том сэконде. Я беру ножницы и делаю второй разрез, по второму боковому шву. Вечером я в панике пишу своей подруге А. Моя паника – от платья, от того, что мне захотелось именно такое, именно в обтяжку, именно черное, это ведь слишком женственно, где-то экстремально. Я не знаю, чего я хочу от А. – может быть, поддержки, а может, холодного душа. Мы обе, в конце концов, пишем докторские на кафедре гендерных исследований.

В ответ А. выдает, что сама свопнула недавно такое же и постоянно ищет случая его надеть. Мы немного обсуждаем удовольствие от разрешения себе себя сексуализировать.

Я решаю, что моя внутренняя девочка, на которой мама бессознательно вымещала свои комплексы по поводу веса и при, например, покупке сапог первым делом объявлявшая продавцам, что «сапоги надо пошире, у нее полная нога», может позволить себе это маленькое черное платье и красные шпильки. Я делаю сэлфи в зеркале в раздевалке и отправляю фото А. А. пишет, что я выгляжу роскошно, и я разрешаю себе ей поверить и выхожу на танцпол. Еще она просит, чтобы я надела этот костюм на защиту диссертации, но об этом я подумаю позже.

Я все еще чувствую себя неловко, ведь такое платье и каблуки вместе – это очевидно too much, и превращаю это в шутку, объясняя знакомым на милонге, что пока не могу брать техникой, решила брать телом (зачеркнуто) платьем. Но кажется, в мире танго и милонги никто не думает, что это too much. Для традиционной милонги это базовый дресс-код для женщин.

Я не знаю, что это – то, что это «домашняя» милонга, милонга в моей студии, и много знакомых лиц; то, что я действительно делаю прогресс и лучше танцую; или же это всё новое платье, но я почти не сижу – меня постоянно приглашают.

Я танцую до самой последней мелодии, и решаю протестить платье на другой, более незнакомой милонге через неделю. Для чистоты эксперимента.

Каждый раз, отвечая на вопрос "Как звучит твоя тема?", прихожу к каким-то новым формулировкам. Последняя, рождённая в ответ на вопрос от моего тиндер-дэйта, была про гео- и биополитики красоты и инвалидности и именно так будет звучать на гендерном семинаре в ЕУСПб, на котором меня пригласили выступить в декабре.

Эта тиндер-дейт между тем приглашает меня на свидания в театры, очень культурно и очень по-питерски.

Завтра буду выступать на конференции РГГУ «Семейные ценности: культура родительства в современном мире». Если вам интересно послушать мое выступление «Ребенок с инвалидностью: культурное воображаемое и пределы национального оптимизма», то вы можете написать мне в личку и я вышлю вам явки-пароли, либо можете написать организаторам на почту ([email protected]) и попросить ссылку у них (сылки в открытом доступе просят не публиковать из-за опасности зум-хулиганства). Моя секция 16 октября с 12.00 до 15.00 по московскому времени.

Когда на третье свидание она пригласила меня в Мариинку, я восхитилась – вот что значит Петербург, тут даже дэйтинг культурный, на балет вот ведут. На пятом мы были в Большом кукольном театре, а на шестое она позвала меня в Выборг на длинный уикенд. Мы остановились в отеле на Рыночной площади недалеко от часовой башни и таки выкроили несколько часов на то, чтобы погулять. Я читала ей цветаевское «Я хотела бы жить с вами в маленьком городе, где вечные сумерки и вечные колокола, и в маленькой деревенской гостинице тонкий шум старинных часов», ну потому что сложно было не, а она мне – стихи на немецком. Она говорит, что самая сексуальная фотография в моем Инстаграме это та, где я держу распечатанную магистерскую диссертацию, провожает меня в аэропорт, имеет диплом врача, карьеру и голос, от которого у меня подгибаются колени; она даже согласилась выполнять мои asmr/поэтические фантазии. А также древнерусско-цветаевско-квирные фантазии – и согласилась, когда на ее предложение съездить еще куда-нибудь, я сказала, что хочу в Псков. Я предложила ей выбрать букву для моего блога, и она выбрала Ц. Так что вот, пусть будет Ц.

Меня совсем захватила моя личная жизнь. Иногда кажется, что так хорошо не бывает, и я спрашиваю себя, за что мне такое, за какие такие заслуги, может за научные. Потом одумываюсь: если бы воздавалось по научным заслугам, я была бы обречена на что-то куда менее прекрасное.

Нет, ну то есть я конечно впервые в жизни проебала важный грантовый дедлайн из-за того, очевидно, что мой мозг был занят выбором штор и вообще усиленным гнездованием, но несмотря ни на что на следующей неделе я выступаю на гендерном семинаре в ЕУ (в зуме) и сейчас дам анонс, а вы приходите послушать!

17 декабря в 18.00 (мск)

Гео- и биополитики красоты: воображая инвалидность

Благотворительные проекты, направленные на улучшение внешности мам детей с инвалидностью и тяжелыми заболеваниями с помощью макияжа и прически стали особенно популярны в России с 2014-2015 гг. Подобные «дни красоты» для мам являются частью культуры преображения и работают с национальным культурным воображаемым. Красота является важным инструментом биополитики как менеджмента жизни и интенсификации тела, а привязанность к ней мобилизуется через обещание нормальности, то есть желание сделать жизнь не просто выносимой, но хотя бы минимально приятной. В случае мам детей с инвалидностью это манифестируется в императиве, согласно которому всё необходимое для облегчения жизни в условиях близости инвалидности может и должно быть найдено в женственности, - императиве, который также транслирует, что надежды на другие ресурсы от общества и государства безосновательны. Близость инвалидности, в свою очередь, налагает дополнительные смыслы и на собственно преображение, маркируя этих женщин не только как идеальных неолиберальных субъектов, уже не являющихся, по Лорен Берлант, «плохой инвестицией», но и как субъектов, стоящих того, чтобы быть «спасенными»: скомпрометированные фактом наличия ребенка с инвалидностью, они провоцируют культурную тревогу вокруг потери контроля – потери, которую олицетворяет инвалидность. Практики красоты в подобном контексте работают на уменьшение этой тревоги через попытку возвращения мам, напоминающих о лимитах нашей способности к контролю, в воображаемую зону нормальности. И ребенка с инвалидностью, и его мать необходимо «развидеть» для того, чтобы поддержать иллюзию о том, что нормальность работает, и именно на это направлена логика проектов преображения.

https://fb.me/e/1SDO2UWK9

Семинар пройдет в Zoom. Для участия в мероприятии необходима предварительная регистрация. Для этого заполните, пожалуйста, краткую Гугл-форму на сайте Европейского университета в Санкт-Петербурге: https://eusp.org/.../gendernyy-seminar-geo-i-biopolitiki...
Ссылка для участия будет разослана за день до начала мероприятия.

(ссылку для регистрации лучше открывать из ивента в ФБ)

Увидела в инстаграме моей школы немецкого советы для тех, кто уезжает на учебу в Германию. Возьмите полотенце и постельное, имейте при себе мелочь, если прилетаете в воскресенье – помните, что открыты магазины на вокзалах, и тд. Всплакнула – вспомнила, как я девять лет назад прилетела вот так в Голландию на полгода по обмену. Это была моя первая в жизни поездка за границу – я никогда не летала в отпуск в Турцию или там Таиланд, как мои коллеги и сверстники; мой английский был не то что бы сильно прокачан, даже в смолток я могла со скрипом; плюс это был первый в моей жизни опыт жизни одной.
____________________
Но да, немецкий. Суть в том, что Ц. говорит, что к октябрю я уже вполне могу иметь законченный В1.
Я и немецкий В1, чудеса.
____________________
А вообще я да, жива, по-прежнему в Петербурге, у меня теперь Гоша и еще двое тех, кого я называю step-cats, академическая, личная и танго-жизнь. Последние две особенно приятны, но и в академическую стараюсь – вписалась еще раз в райтинг-семинар от нашего департамента, который был обязателен в прошлом году, а в этом я сама, по желанию, для пинков и дедлайнов и с надеждой закончить-таки главу про фигуру ребенка, и еще на меня вышел один там журнал с предложением написать ревью для книги Томаса Матцы Shock Therapy: Psychology, Precarity and Well-being in Postsocialist Russia.

Сейчас в Нью-Йорке каждый день проходят массовые протесты в поддержку оккупированной Палестины. Протестующие требуют правительство остановить военное финансирование Израиля.

Среди множества прогрессивных голосов, которые поддерживают палестинцев, есть и современные левые, американские евреи.

За последние лет пять (не обошлось без Берни Сандерса) в Нью-Йорке произошло возрождение левого еврейского активизма. Радикальная, коммунистическая традиция Jewish Left, которая была забыта, вернулась к жизни. Новый голос левого еврейства на английском представляет (восстановленный) журнал Jewish Currents.

На этой неделе Jewish Currents выпустили:

🚧Гайд по текущему Израильско-Палестинскому кризису
Где, что, кто виноват, почему сейчас.

🚧Редакторскую подборку основных текстов о сопротивлении в Палестине, условиях жизни в секторе Газа, сионизме, оккупации, американской поддержке Израиля, Израильских правых. Все по полочкам.

Для всех, кто хочет разобраться.

Хтоническая атака.

(только не говорите, что я не первая это придумала)

На одном из последних занятий по немецкому у нашей группы было задание рассказать про свой Vorbild – пример для подражания, ролевую модель. Три другие ученицы рассказывали про своих подруг, а я рассказывала про Джудит Батлер (не знаю как так повелось, что в стрессовых ситуациях ее имя первым приходит мне в голову). Честно сказать, не ожидала, но это вызвало большой интерес и кучу вопросов: а кто это, про что она писала, в чем ее основная идея, почему именно я выбрала ее, могу ли я как-то сформулировать ее motto (эмм). Я аж подрастерялась – в двух словах рассказать я, конечно могла, но для более подробного рассказа вокабуляра мне явно не хватало. Наша преподавательница тоже опешила от вороха вопросов и предложила мне в следующий раз подготовить о Батлер несколько слов.

Я подготовила.

Конечно, к следующему уроку об этом все забыли и мой спич услышан не был, но знание о том, что уже могу даже что-то внятное сказать о Батлер на немецком, продолжает меня греть и мотивировать.

В общем, учебный год приближается, пора и сюда возвращаться.