Моя новая академическая любовь, Маргрит Шилдрик, приводит операции по разделению сросшихся близнецов как парадигмальный пример фукодианской идеи про продуктивность власти. Операция по разделению становится наглядной реализацией этой метафоры - власть не только угнетает и запрещает, но и обладает производительной силой, и в данном случае разрез скальпеля не столько про наказание, сколько буквально про субъективацию, создание новых субъектов. Работа регуляционных технологий в интересах нормативности. Похожими примерами будут, конечно, операции по коррекции пола для интерсекс- или транс-людей, но случай со сросшимися близнецами ещё и наглядно демонстрирует либеральное понимание субъекта как автономного индивида.

Новости моей грешной жизни: эвакуация из Будапешта уже в полном разгаре. Провела множественные переговоры с БелАвиа по перелету кота Гоши в салоне; задонатила в шелтер килограммы еды, которую Гоша решительно отказался есть, и переноску, которая не вписывается в стандарты БелАвиа; купила новую переноску, но она тоже не вписывается в стандарты БелАвиа; пристроила всякие уютные штуки для дома, которыми обросла за четыре года тут, и матрац; неожиданно организую прощальную вечеринку в руин-пабе, в котором мой департамент открывал учебный год тогда, когда я поступила в магистратуру четыре года назад. Full circle.

Остроты добавляет то, что смертельный номер по эвакуации на родину себя и кота при отсутствии регулярного с ней сообщения я решила начать в свой день рождения 7 августа, я умею развлекаться.

Когда я пару раз публично выступала (в России) на какие-то близкие темы или просто что-то бросала про «тоталитарную парадигму», больше всего вопросов было именно про нее, мол, что с этой парадигмой не так. И понятно, что ответить в одном посте невозможно, но то, что ниже, может дать какие-то базовые представления о том, как она формировалась. На статью Анны Крыловой The tenacious liberal subject in Soviet studies (2000) я наткнулась на втором курсе докторантуры и прочитала ее после ее же Bolshevik Feminism (которую, кстати, очень любила моя преподавательница по курсу Communism and Gender).

Крылова показывает, как так называемая тоталитарная школа родилась в результате Холодной войны, и как она презентовала сталинского субъекта (но шире вообще советского субъекта) как прямую противоположность либеральному субъекту. Уже начиная с 1950-х годов, появляются трактаты о тоталитаризме, написанные американскими авторами, где новый тоталитарный человек представлен как прямая физическая угроза западной модерности. В основе этого противопоставления лежит такой классический либерализм: понимание (западного) либерального субъекта как автономного, рационального, делающего разумные выборы и проживающего свою жизнь в соответствии со своими идеями. Такое представление основывается на идее о том, что существует некий цельный субъект, способный к познанию себя и общества (также известный под именами «картезианский, или знающий субъект), плюс там идея что «сэлф» принципиально познаваем и прозрачен для самого себя. И, поскольку свобода этого либерального субъекта завязана на сферах, считающимися автономными, то есть находящимися вне государственного контроля или контроля рынка, то тоталитарный субъект был не только прямой оппозицией либеральному, но и по большому счету невозможной позицией в атмосфере, где, как считается в тоталитарной школе, государство контролирует все сферы жизни.

Из-за необходимости как-то логичеки объяснить возможность тоталитарного субъекта, американские историки рисуют его как жертву пропаганды и террора, живущую в страхе, неспособную к критическому мышлению и кооперации со своими согражданами. В какой-то момент появляется концепция «indoctrinated man» - в американской академии считается, что сталинская идеология не может быть привлекательной на уровне сознания, поэтому ее распространение можно объяснить только тем, что она проникает на уровень бессознательного и становится фундаментом личности, от нее ничто и никто не может сбежать. Ее жертвами являются все живущие в ней, и даже те, кто критикует режим, ибо даже они являются его пропагандистами – пусть бессознательно – ибо воспроизводят эти дискурсы. В перспективе тоталитарной школы сопротивление тоталитарному сталинскому режиму невозможно, как невозможно и освобождение.

Но такой пессимизм не мог долго существовать в американской академической литературе – уж слишком много тревоги это генерирует, и появляется концепция «веры» и «верующего» (в сталинскую идеологию) субъекта. А вместе с ним – и не-веры, неверующего, то есть американская мысль создает зазор, в котором возможно сопротивление тоталитаризму. Неверующий был эгоцентричным и соответственно, не отождествлял себя с системой (раз «не верил»), и следовательно, действовал из своих циничных соображений, использовал систему в своих личных интересах. То есть начал терять свои тоталитарные качества – уже стало можно находиться внутри системы, но вне ее. Но даже этот неверующий субъект все-таки был далек от свободного либерального субъекта – он в свою очередь тоже вызывал много тревоги, но уже своим цинизмом, моральной деградацией и соучастием в делах режима.

В 1950-е подспудное ожидание американских историков и советологов направлено на поиск очагов сопротивления внутри сталинского режима. Сопротивление мыслится частью конституции либерального субъекта, и Крылова пишет, что вопрос о том, почему они не сопротивляются, буквально преследовал как академическую, так и популярную литературу того времени. По сути, вся послевоенная риторика Soviet studies была про поиск сопротивления и про раздражение от невозможности его найти. Концепции внутренней эмиграции и ей подобные обнажают бессознательное желание западной академии восстановить автономный либеральный субъект в Советской России. Когда в 1960-х в СССР появляются диссидентские группы и тамиздат, категория сопротивления становится главной в анализе советской жизни. Когда в американской прессе появляются имена диссидентов, их биографии, их публикации, можно говорить о новом рождении либерального субъекта, который, присоединившись к либеральной повестке, заново обретает достоинство и самоуважение.

Опять же в 1960-е благодаря общему критическому повороту в американских исследованиях социальной истории, появляется так называемый ревизионизм как ответ на тоталитарную парадигму. Историки, причислявшие себя к ревизионистам (например, Шейла Фицпатрик), проделали сложную работу по вскрытию того, как советский субъект в работах американских историков превратился во врага, в ультимативного Другого либерального проекта. Анализ стал нюансированнее, и сталинистский субъект уже мыслился как индивид в центре грандиозных исторических процессов с одной стороны, и, с другой, как продукт пересечения множества дискурсов и культурных, политических и социальных сил. Но даже ревизионистской школе не удалось до конца избавиться от неписаного идеала либерального субъекта: периодически возвращались «тоталитарные» интерпретации, в которых советский человек представлялся через знакомую либеральную модель человека рационального, преследующего свои интересы – то, что Фицпатрик назвала человеком договаривающимся (negotiating). В середине 1980-х в дебатах о сталинском субъекте, по Крыловой, было одно принципиальное противоречие: с одной стороны, в традиции ревизионизма сталинское общество интерпретировалось как мобильное, сложное, под влиянием множества дискурсов, даже хаотичное. При этом, с другой стороны, помыслить производное этого общества – сталинский субъект – в похожем русле, а именно как фрагментированный, сложный и даже невротичный, американские историки по-прежнему не могли. Он по-прежнему виделся единым, цельным и непротиворечивым.

С началом перестройки на сцену снова выходит человек сопротивляющийся, и американская историческая наука наконец счастлива – то, что она всегда искала и, если не могла найти, создавала, наконец вышло на первый план исторических трансформаций и, более того, стало явлением массовым. И даже больше – этот новонайденный человек сопротивляющийся теперь будет ретроспективно насаждаться и заново искаться в советской истории.

А тем временем, ровно через сутки после начала Великого Исхода, мы достигли финальной цели – квартиры моих подруг в Петербурге. Полтора часа перелета Будапешт-Минск, потом больше двенадцати часов в машине до Питера. Все время перелета бедный котик орал так, что я реально переживала, что он не выдержит и умрет от разрыва сердца или острого психоза (на что его вопли были больше похожи), но он справился. С этого момента я поменяла мнение об использовании транквилизаторов для животных для перелетов – не знаю, даже если там есть небольшие побочки, это все равно лучше, чем тот ад, что пережил бедный котик на борту. Если у вас есть опыт седации котиков для путешествий, напишите! У нас до этого был только опыт седации для взятия крови.

Сегодня, в первую ночь на окончательном месте, после пережитого Гоша всю ночь спал на мне, буквально на; но за дверь все равно просится – страсть к путешествиям, что ли, открылась у животного. Ну или домой просто хочет.

А также напишите плиз, если у вас есть любимые библиотеки, где можно прийти и работать! Диссертация, как известно, сама себя не напишет, а глава, которую я планировала завершить к концу лета, сама себя не закончит. Последние пару недель мой мозг был полностью занят планированием Великого Исхода и на диссер его не хватало. Не хватало до такой степени, что когда я три дня назад встретилась на ланч со своей научницей, я, как ни пыталась, не смогла вспомнить название главы, которую отправила ей два месяца назад, и только после какого-то времени смогла восстановить, о чем она вообще была.

И лишь после очень продолжительных усилий удалось набросать в общих чертах, о чем та глава, которую я пишу сейчас, а в чем там главный аргумент, так и осталось нераскрытым.

I don’t want to be that girl, которая такая приехала на родину и обличает патриархат в режиме «а у вас тут», но когда я позвонила в ветеринарную клинику здесь, в Питере, и спросила, как будет происходить забор крови на анализ у животного, которое будет храбро сражаться за свою жизнь во время процедуры, меня в ответ спросили, есть ли мужчина.

Не просто дополнительная пара рук фиксации, а мужчина.

Гоша смеется им в лицо.

и конечно всю эту неделю я слежу за ситуацией в Беларуси, в перерывах бегая по ветеринарным и человеческим аптекам в поиске всех нужных лекарств для Гоши и попытками научиться подсоединять капельницы со стеклянными флаконами (!!). Мне жаль, что мой первый прилет в Минск неделю назад был всего лишь транзитом и я даже не заезжала в город. Буду надеяться, что следующий, настоящий, визит будет в свободную страну.

Жыве Беларусь! ❤️

Валаамский миф

Вы наверняка слышали про «сталинские самовары» - про то, как после войны с улиц больших советских городов в одночасье исчезли инвалиды – ветераны, вернувшиеся с фронта? Дескать, так власть очистила улицы, чтобы ничего не портило облик социалистических городов. Я и сама особо не задумывалась о правдивости этой истории и только недавно наткнулась на статью Роберта Дэйла The Valaam Myth and the Fate of Leningrad’s Disabled Veterans (Russian Review, 2013), где показано, что это на самом деле миф, - что, впрочем, не делает эту историю менее интересной.

Да, истории о «чистках» не появились из ниоткуда – для (пост)советских граждан естественно верить в то, что режим способен на массовую депортацию. Советское государство имело хорошо задокументированную историю подобных кампаний, включая депортацию целых народов и этничностей. Но что касается именно массовой зачистки инвалидов, историкам не удалось найти этому подтверждений. Да, было принято два закона об «антисоциальных паразитических элементах» и, действительно, несколько сотен тысяч человек были арестованы за время их действия, но инвалиды не были их главными мишенями и аресты редко приводили к помещению людей в интернаты. Некоторые из просящих милостыню арестовывались десятки раз, и даже к 1953 году они оставались заметной чертой ленинградской жизни. То есть «социально-маргинальные элементы» не то чтобы не исчезли в одночасье, но наоборот, продолжали оставаться заметной характеристикой послевоенных городов.

Другая черта мифа о Валааме – сам остров, обладавший мистической аурой, что сделало его идеальным фоном для мифа. Плюс острова в российской и советской истории действительно часто использовали для депортации заключенных (Сахалин, Соловки). Валаам хорошо вписывался в этот знакомый нарратив.

Интернат для инвалидов и престарелых на острове действительно существовал, но он не был всесоюзной «свалкой» для ветеранов войны; никаких десятков тысяч инвалидов туда не ссылали. Он был создан только в 1950-м, и проживали там чуть более семисот человек, из них ветеранами войны было меньшинство. Туда действительно могли попасть люди, ставшие жертвами кампании по очистке улиц, у которых не было родственников. С другой стороны, ветераны-инвалиды без семейной поддержки могли сами захотеть попасть на Валаам, ибо миф о мистическом Валааме был достаточно силен, фантазии о духовном покое, изоляции, могли играть свою роль для тех, кто хотел избежать брезгливых взглядов соотечественников. Условия там, конечно, были очень тяжелыми, и тут легенда довольно близко подходит к реальности. Все было плохо: плохое снабжение, мало еды, мало персонала, плохой уход. Часть из этих проблем объяснялась реальными факторами – интернат располагался на крупнейшем в Европе озере, куда доступ очень сложен, погодные условия тоже не фонтан. Что интересно, так это то, что в самом послевоенном Ленинграде условия в домах инвалидов мало чем отличались от Валаама: здесь тоже были незастекленные окна, неработающий водопровод, переполненные палаты. То есть для того чтобы увидеть плохие условия жизни инвалидов, далеко ходить было не надо, и тем не менее легенда поместила центр дискриминации подальше от «нормального большинства».

Одна из авторских, немного психоаналитических интерпретаций того, о чем на самом деле валаамский миф, заключается в том, что с течением времени люди могли просто привыкнуть к виду бездомных инвалидов. Миф позволяет возложить вину на тоталитарное государство, освобождая граждан от ответственности. Послевоенный Ленинград – это особое место, которое пыталось восстановить иллюзию нормальности, и для этого потребовалось психическое усилие развидеть то, что напоминало об ужасах войны. Ветераны-инвалиды были частью того, что требовалось развидеть.

Вот, кстати, сама статья.

Почему важно об этом знать? Например, потому, что валаамский миф воспроизводится во многих исследованиях инвалидности в социализме и постсоциализме. Про нее как про исторический факт упоминает Сара Филлипс в своей уже хрестоматийной статье ‘There Are No Invalids in the USSR!’: A Missing Soviet Chapter in the New Disability History (2009), в лучшем случае ссылаясь на публикацию Валерия Фефелова, диссидента, активиста за права людей с инвалидностью и впоследствии эмигранта, как на заслуживающий доверия исторический источник: “Similarly, disabled veterans of the Second World War were secretly exiled from Leningrad (now St. Petersburg) and Leningrad oblast' to the Valaam archipelago, in the Republic of Karelia (Russian Federation). Valaam and the fate of those veterans are still shrouded in mystery (Fefelov 1986:51-57)”. А в худшем вообще обходясь без ссылок: “During the late 1940s and 1950s disabled veterans were dispersed from Moscow and other large cities for forced resettlement in remote areas”.

Мне кажется, что мы здесь во многом имеем дело все с тем же ‘тоталитарным’ подходом, который нет-нет да и прокрадывается в работу даже прекрасных исследователей и исследовательниц, в целом как раз стремящихся децентрировать «Запад» в исследованиях инвалидности. Они готовы говорить об агентности, адвокации, самоорганизации людей с инвалидностью в советской истории, но загадочным (нет) образом Советский Союз продолжает представать как империя абсолютного зла.

И в продолжение темы «зачистки» с советских улиц ветеранов-инвалидов: в тех же Штатах с середины XIX в. в различных городах стали спонтанно приниматься так называемые “ugly laws”: постановления о запрете появления на улицах «деформированных» людей – людей с видимыми физическими увечьями – в целях попрошайничества. Практика их применения была не очень успешной, но сами возможности их появления связывают с глубоко американскими социо-экономическими условиями: здесь и упор на индивидуализм, который позволял представить инвалидность как частную проблему, не проблему, внедренную в систему социального неравенства, и вера в американскую исключительность (мол, единственная нация, где богатство и успех ожидало каждого, кто готов был достаточно тяжело трудиться) и так далее. Несмотря на то, что особо законы эти не применялись, а если и применялись, то редко и неравномерно, последний арест случился аж в 1974 г. Кстати, похожий закон был принят одним из первых в оккупированных США Филиппинах в 1902 г. – колониальная политика как она есть.

Сегодня в Штатах «уродливые законы» функционируют скорее как городская легенда об инвалидности в современном городе – многие просто не верят, что они действительно существовали, считают, что это миф (сравните с российской историей о Валааме как месте ссылки ветеранов-инвалидов, ссылки, которой на самом деле не было, но культурное воображаемое «знает», что она была).

(подробнее – в книге Schweik, S. The Ugly Laws: Disability in Public. New York: New York University Press, 2009)

Моя жизнь в Петербурге за несколько недель превратилась в танго-зависимость (тема отдельного поста), но вчера ночью я собралась и отправила заявку на конференцию в РГГУ. Хочу выступить с тем материалом, над которым сейчас работаю в этой главе, а именно ребенок с инвалидностью в культурном воображаемом и пределы национального оптимизма. Хочу протестдрайвить мои идеи о том, как ребенок с инвалидностью, олицетворяя принципиальную невозможность контроля, уязвимость, слабость и зависимость, становится центром артикуляции более широкой культурной тревоги, говоря психоаналитически, в постсоветском неолиберальном проекте.

Дорогие, у меня на волне танго-обсессии отпочковался отдельный самодостаточный микро-канал про мои попытки в танго в жанре записок под девизом похуй, пляшем. Вэлком! Сегодня, например, прихожу к выводу о том, что танго для меня легитимировала именно академия, как бы странно это ни звучало.

https://t.iss.one/dancingtango

Днем я пишу диссертацию в библиотеке Маяковского, а по вечерам веду вторую жизнь. На этой неделе у меня было восемь часов занятий танго, две милонги, одна развиртуализация с твиттер-знакомой, два тиндер-свидания и один выезд за город к заливу. Я прихожу домой, как правило, в одиннадцать вечера или после полуночи. В воскресенье к вечеру сверхчеловеческим усилием воли я смогла поднять себя дойти до магазина в соседнем доме и тут же рухнула обратно в желании навсегда слиться с кроваткой. Столько социальной жизни у меня не было не то чтобы с начала аспирантуры, а может быть вообще никогда. Это даже не корона, хотя я определенно отыгрываюсь за корону; это все-таки овер-компенсация за годы phd.

Питер это любовь.

Сейчас пойду пить чай с пирожным. А завтра все по новой.

Написала в новенький канал про платье, трансгрессию и удовольствие. Я теперь не удивляюсь, почему Кэти Дэвис не могла просто так танцевать танго, а должна была непременно написать об этом книгу, осмысляя свой опыт "неправильного наслаждения" через феминистскую и постколониальную оптику.

Конец недели – время милонг. Я покупаю черное платье-лапшу длиной до середины икры, обтягивающее так, что, надевая его, я чувствую, что совершаю акт трансгрессии. Это уже немного не я, это чуть-чуть дрэг, ещё на мне эти красные шпильки и в руках нежный бисерный клатч, который сам прыгнул ко мне в том сэконде. Я беру ножницы и делаю второй разрез, по второму боковому шву. Вечером я в панике пишу своей подруге А. Моя паника – от платья, от того, что мне захотелось именно такое, именно в обтяжку, именно черное, это ведь слишком женственно, где-то экстремально. Я не знаю, чего я хочу от А. – может быть, поддержки, а может, холодного душа. Мы обе, в конце концов, пишем докторские на кафедре гендерных исследований.

В ответ А. выдает, что сама свопнула недавно такое же и постоянно ищет случая его надеть. Мы немного обсуждаем удовольствие от разрешения себе себя сексуализировать.

Я решаю, что моя внутренняя девочка, на которой мама бессознательно вымещала свои комплексы по поводу веса и при, например, покупке сапог первым делом объявлявшая продавцам, что «сапоги надо пошире, у нее полная нога», может позволить себе это маленькое черное платье и красные шпильки. Я делаю сэлфи в зеркале в раздевалке и отправляю фото А. А. пишет, что я выгляжу роскошно, и я разрешаю себе ей поверить и выхожу на танцпол. Еще она просит, чтобы я надела этот костюм на защиту диссертации, но об этом я подумаю позже.

Я все еще чувствую себя неловко, ведь такое платье и каблуки вместе – это очевидно too much, и превращаю это в шутку, объясняя знакомым на милонге, что пока не могу брать техникой, решила брать телом (зачеркнуто) платьем. Но кажется, в мире танго и милонги никто не думает, что это too much. Для традиционной милонги это базовый дресс-код для женщин.

Я не знаю, что это – то, что это «домашняя» милонга, милонга в моей студии, и много знакомых лиц; то, что я действительно делаю прогресс и лучше танцую; или же это всё новое платье, но я почти не сижу – меня постоянно приглашают.

Я танцую до самой последней мелодии, и решаю протестить платье на другой, более незнакомой милонге через неделю. Для чистоты эксперимента.

Каждый раз, отвечая на вопрос "Как звучит твоя тема?", прихожу к каким-то новым формулировкам. Последняя, рождённая в ответ на вопрос от моего тиндер-дэйта, была про гео- и биополитики красоты и инвалидности и именно так будет звучать на гендерном семинаре в ЕУСПб, на котором меня пригласили выступить в декабре.

Эта тиндер-дейт между тем приглашает меня на свидания в театры, очень культурно и очень по-питерски.

Завтра буду выступать на конференции РГГУ «Семейные ценности: культура родительства в современном мире». Если вам интересно послушать мое выступление «Ребенок с инвалидностью: культурное воображаемое и пределы национального оптимизма», то вы можете написать мне в личку и я вышлю вам явки-пароли, либо можете написать организаторам на почту ([email protected]) и попросить ссылку у них (сылки в открытом доступе просят не публиковать из-за опасности зум-хулиганства). Моя секция 16 октября с 12.00 до 15.00 по московскому времени.

Когда на третье свидание она пригласила меня в Мариинку, я восхитилась – вот что значит Петербург, тут даже дэйтинг культурный, на балет вот ведут. На пятом мы были в Большом кукольном театре, а на шестое она позвала меня в Выборг на длинный уикенд. Мы остановились в отеле на Рыночной площади недалеко от часовой башни и таки выкроили несколько часов на то, чтобы погулять. Я читала ей цветаевское «Я хотела бы жить с вами в маленьком городе, где вечные сумерки и вечные колокола, и в маленькой деревенской гостинице тонкий шум старинных часов», ну потому что сложно было не, а она мне – стихи на немецком. Она говорит, что самая сексуальная фотография в моем Инстаграме это та, где я держу распечатанную магистерскую диссертацию, провожает меня в аэропорт, имеет диплом врача, карьеру и голос, от которого у меня подгибаются колени; она даже согласилась выполнять мои asmr/поэтические фантазии. А также древнерусско-цветаевско-квирные фантазии – и согласилась, когда на ее предложение съездить еще куда-нибудь, я сказала, что хочу в Псков. Я предложила ей выбрать букву для моего блога, и она выбрала Ц. Так что вот, пусть будет Ц.