Самая захватывающая новость лета - на кампусе открыли наш аспирантский офис.
По пиэйчди-времени сейчас должен быть конец марта - последний раз, когда я там была перед тем как закрыли университет.
По пиэйчди-времени сейчас должен быть конец марта - последний раз, когда я там была перед тем как закрыли университет.
Моя повседневность сейчас это хрен пойми что – хотя вот сегодня утро было героическим, не меньше. Подъем, йога, душ, капельница коту (он такой зайчик сегодня был, даже не пикнул и не дернулся и почти спокойно сидел пять минут, хотя в предыдущие пару раз начал со мной драться, реально драться - кусать за руки и один раз врезал мне лапой по лицу, это конечно было фрустрирующе, но в то же время я чуть не умерла от умиления, такой он был хорошенький в этих попытках меня испугать), и ЧИСТКА ФИЛЬТРОВ КОНДИЦИОНЕРА.
На кондиционер мы с Гошей молимся, потому что в адской будапештской жаре мне хочется умереть каждую минуту. Поэтому когда аппарат вчера замигал, мол, пора чистить фильтры, я сначала запаниковала, но потом взяла себя в руки и с божьей помощью и инструкцией в руке вскрыла кондиционер, вытащила фильтры и помыла их. Чтобы окончание авантюры прошло успешно, вечером, как вернусь домой, мне предстоит их вставить назад и ткнуть кнопку reset. Кнопка запрятана глубоко и чтобы ее ткнуть, нужен шток цилиндра. Что такое шток цилиндра, инструкция не разъясняет, а я в душе не ебу, так что интрига пока сохраняется.
Еще одна интрига будет получить счет за электричество в конце месяца, но я уже в том положении, когда готова душу дьяволу продать, не то что больший счет оплатить.
На кондиционер мы с Гошей молимся, потому что в адской будапештской жаре мне хочется умереть каждую минуту. Поэтому когда аппарат вчера замигал, мол, пора чистить фильтры, я сначала запаниковала, но потом взяла себя в руки и с божьей помощью и инструкцией в руке вскрыла кондиционер, вытащила фильтры и помыла их. Чтобы окончание авантюры прошло успешно, вечером, как вернусь домой, мне предстоит их вставить назад и ткнуть кнопку reset. Кнопка запрятана глубоко и чтобы ее ткнуть, нужен шток цилиндра. Что такое шток цилиндра, инструкция не разъясняет, а я в душе не ебу, так что интрига пока сохраняется.
Еще одна интрига будет получить счет за электричество в конце месяца, но я уже в том положении, когда готова душу дьяволу продать, не то что больший счет оплатить.
Forwarded from Я уеду жить в Лондон
Трудно представить себе человека в своём уме, который стала бы читать научные статьи, если в этом нет профессиональной необходимости. 15 лет назад я даже не знала, что их кто-то пишет. Сейчас половина разговоров, которые со мной случаются, посвящены статьям и журналам. И если кто-то хочет со мной поговорить не об этом, за мое внимание ещё придётся побороться. Такой период. Надеюсь, будут и другие. Насчёт недописанных текстов, интересно, это только моя особенность или так со многими. Когда я близка к завершению и остаются только косметические работы, я очень боюсь умереть и не успеть доделать. В таких случаях я назначаю кого-нибудь опекуншей моего текста и беру обещание в случае моей смерти довести дело до конца. Может, в прошлой жизни я была Карл Маркс? Я даже живу рядом с его могилой. Это было бы ужасно жаль, если бы столько трудов просто пропало с внезапным прекращением меня. Хоть я и собираюсь прожить свою вторую половину, Энгельса на текущую статью надо всяко назначить от греха.
Выше это репост из канала Ани Шадриной, которая недавно защитила докторскую в Лондоне. Я, когда прочитала, подумала, что как с меня писали. Во-первых, лучшие разговоры это те, где можно обсуждать статьи, а с тех пор, как на меня снизошел главный аргумент моей диссертации, самые лучшие разговоры это те, где люди спрашивают про мой рисерч и аргумент, и так не просто из вежливости, знаете. И во-вторых, когда начался коронавирус и я размышляла над тем, что у меня, как и у всех, тоже есть вероятность заболеть и умереть, моей второй реакцией было сожаление, что я не допишу диссертацию и никто никогда не узнает, какая она интересная (первой была мысль, что это был бы an easy way out).
И еще из новостей. В начале августа я планирую свалить из Будапешта обратно на Русь. В начале августа потому, что а) раньше не позволяет вакцинация Гоши, надо ждать тридцать дней, а кто-то протупил и вакцинировал только в начале июля, и б) я буду жить у подруг в Петербурге, и коли меня посадят на самоизоляцию, будет удобно туда заселиться тогда, когда они улетят в отпуск, что тоже есть начало августа.
Дальше интересное: как известно, рейсов в Россию из Европы нет, когда будут неизвестно, хотя билеты продают уже с 1-го августа. Я этому не очень верю пока. Поэтому безумный план заключается в том, чтобы вылететь Будапешт – Минск, оттуда трансфером на машине через границу до Москвы, от Москвы сапсаном до Петербурга, и помоги нам с Гошей господь.
В жизни не думала, что буду так рваться в Россию, но на самом деле уже хочу туда поскорее – никогда долго не жила в Петербурге, а вот теперь буду там до января и очень радуюсь.
Дальше интересное: как известно, рейсов в Россию из Европы нет, когда будут неизвестно, хотя билеты продают уже с 1-го августа. Я этому не очень верю пока. Поэтому безумный план заключается в том, чтобы вылететь Будапешт – Минск, оттуда трансфером на машине через границу до Москвы, от Москвы сапсаном до Петербурга, и помоги нам с Гошей господь.
В жизни не думала, что буду так рваться в Россию, но на самом деле уже хочу туда поскорее – никогда долго не жила в Петербурге, а вот теперь буду там до января и очень радуюсь.
Сегодня во время обеденного перерыва браузила Russian Review и наткнулась там на статью о «Что? Где? Когда?», ну и все, прощайте планы дать отдохнуть глазам. Там, короче, шоу, особенно его перестроечные и постперестроечные годы, рассматривается как пример того, как поздняя советская интеллигенция ощущала себя во время либеральных реформ 1980-х и 90-х – а также участвовала в, так сказать, формировании дискурсивного поля для этих реформ.
Там особый фокус в том, как игра начинается – а начинается она (кажется, и до сих пор так?) арией Германа из оперы Чайковского «Пиковая дама», «что наша жизнь? Игррррааа!» И автор разбирает, почему тут важна разница между «Пиковой дамой» Чайковского и «Пиковой дамой» Пушкина (отсылки к обоим произведениям так или иначе есть в оформлении шоу), почему вообще тут про рулетку, ну помимо очевидного что это казино, хоть и интеллектуальное. Но в этом и прикол – своими мантрами о том, что "Что? Где? Когда?" это единственное казино, где каждый может заработать деньги своим собственным умом, Ворошилов выстилал путь капиталистическим реформам и как бы легитимировал их в публичном дискурсе. Вся целевая аудитория передачи – простой советский «средний класс», инженеры, ученые, техническая интеллигенция – приглашалась к тому, чтобы сделать ставку на монетизацию своих интеллектуальных способностей, на то, чтобы разбогатеть и не чувствовать себя при этом виноватыми, на то, чтобы поставить все на поддержку нового режима, который с самого начала был очевидно выгоден лишь небольшому проценту, а остальным принес ухудшение условий жизни и массовое обеднение (показательно, что, например, одним из первых спонсоров программы был МММ). И все это в обмен на ограниченное число личных свобод за счет коллективных. Позднесоветская и затем постсоветская интеллигенция, «знатоки», с одной стороны ставили на этот вот все, особенно на ельцинские и чубайсовские реформы, а с другой переживали по этому поводу все-таки, терзались немножко.
Там еще в конце немножко про проклятие постсоветской интеллигенции никогда не говорить ничего хорошего про социалистический проект, проклятие, которое до сих пор в силе.
(Pavel Khazanov, “What Is Our Life? A Game!”: What? Where? When? and the Capitalist Gamble of the Soviet Intelligentsia. Russian Review, 2020. )
Там особый фокус в том, как игра начинается – а начинается она (кажется, и до сих пор так?) арией Германа из оперы Чайковского «Пиковая дама», «что наша жизнь? Игррррааа!» И автор разбирает, почему тут важна разница между «Пиковой дамой» Чайковского и «Пиковой дамой» Пушкина (отсылки к обоим произведениям так или иначе есть в оформлении шоу), почему вообще тут про рулетку, ну помимо очевидного что это казино, хоть и интеллектуальное. Но в этом и прикол – своими мантрами о том, что "Что? Где? Когда?" это единственное казино, где каждый может заработать деньги своим собственным умом, Ворошилов выстилал путь капиталистическим реформам и как бы легитимировал их в публичном дискурсе. Вся целевая аудитория передачи – простой советский «средний класс», инженеры, ученые, техническая интеллигенция – приглашалась к тому, чтобы сделать ставку на монетизацию своих интеллектуальных способностей, на то, чтобы разбогатеть и не чувствовать себя при этом виноватыми, на то, чтобы поставить все на поддержку нового режима, который с самого начала был очевидно выгоден лишь небольшому проценту, а остальным принес ухудшение условий жизни и массовое обеднение (показательно, что, например, одним из первых спонсоров программы был МММ). И все это в обмен на ограниченное число личных свобод за счет коллективных. Позднесоветская и затем постсоветская интеллигенция, «знатоки», с одной стороны ставили на этот вот все, особенно на ельцинские и чубайсовские реформы, а с другой переживали по этому поводу все-таки, терзались немножко.
Там еще в конце немножко про проклятие постсоветской интеллигенции никогда не говорить ничего хорошего про социалистический проект, проклятие, которое до сих пор в силе.
(Pavel Khazanov, “What Is Our Life? A Game!”: What? Where? When? and the Capitalist Gamble of the Soviet Intelligentsia. Russian Review, 2020. )
Это я к чему. Все-таки моя до сих пор идентифицирующая себя как cultural studies душонка не может без этого вот всего. Может, поэтому у меня сейчас сильный крен в психоанализ в диссертации случился, что недостаточно мне материалистских объяснений и социального конструктивизма, мне нужна тревожность, страх, желание, ну и еще Пушкина с Чайковским прихватить для пущего счастья.
Приезжала Л. из Вены, увидела мои представления по вливанию физраствора в Гошу и теперь зовёт меня не иначе как матерью драконов.
И если вы когда-нибудь делали подкожные капельницы коту, вы понимаете, насколько это близко к правде.
И если вы когда-нибудь делали подкожные капельницы коту, вы понимаете, насколько это близко к правде.
Моя новая академическая любовь, Маргрит Шилдрик, приводит операции по разделению сросшихся близнецов как парадигмальный пример фукодианской идеи про продуктивность власти. Операция по разделению становится наглядной реализацией этой метафоры - власть не только угнетает и запрещает, но и обладает производительной силой, и в данном случае разрез скальпеля не столько про наказание, сколько буквально про субъективацию, создание новых субъектов. Работа регуляционных технологий в интересах нормативности. Похожими примерами будут, конечно, операции по коррекции пола для интерсекс- или транс-людей, но случай со сросшимися близнецами ещё и наглядно демонстрирует либеральное понимание субъекта как автономного индивида.
Новости моей грешной жизни: эвакуация из Будапешта уже в полном разгаре. Провела множественные переговоры с БелАвиа по перелету кота Гоши в салоне; задонатила в шелтер килограммы еды, которую Гоша решительно отказался есть, и переноску, которая не вписывается в стандарты БелАвиа; купила новую переноску, но она тоже не вписывается в стандарты БелАвиа; пристроила всякие уютные штуки для дома, которыми обросла за четыре года тут, и матрац; неожиданно организую прощальную вечеринку в руин-пабе, в котором мой департамент открывал учебный год тогда, когда я поступила в магистратуру четыре года назад. Full circle.
Остроты добавляет то, что смертельный номер по эвакуации на родину себя и кота при отсутствии регулярного с ней сообщения я решила начать в свой день рождения 7 августа, я умею развлекаться.
Остроты добавляет то, что смертельный номер по эвакуации на родину себя и кота при отсутствии регулярного с ней сообщения я решила начать в свой день рождения 7 августа, я умею развлекаться.
Когда я пару раз публично выступала (в России) на какие-то близкие темы или просто что-то бросала про «тоталитарную парадигму», больше всего вопросов было именно про нее, мол, что с этой парадигмой не так. И понятно, что ответить в одном посте невозможно, но то, что ниже, может дать какие-то базовые представления о том, как она формировалась. На статью Анны Крыловой The tenacious liberal subject in Soviet studies (2000) я наткнулась на втором курсе докторантуры и прочитала ее после ее же Bolshevik Feminism (которую, кстати, очень любила моя преподавательница по курсу Communism and Gender).
Крылова показывает, как так называемая тоталитарная школа родилась в результате Холодной войны, и как она презентовала сталинского субъекта (но шире вообще советского субъекта) как прямую противоположность либеральному субъекту. Уже начиная с 1950-х годов, появляются трактаты о тоталитаризме, написанные американскими авторами, где новый тоталитарный человек представлен как прямая физическая угроза западной модерности. В основе этого противопоставления лежит такой классический либерализм: понимание (западного) либерального субъекта как автономного, рационального, делающего разумные выборы и проживающего свою жизнь в соответствии со своими идеями. Такое представление основывается на идее о том, что существует некий цельный субъект, способный к познанию себя и общества (также известный под именами «картезианский, или знающий субъект), плюс там идея что «сэлф» принципиально познаваем и прозрачен для самого себя. И, поскольку свобода этого либерального субъекта завязана на сферах, считающимися автономными, то есть находящимися вне государственного контроля или контроля рынка, то тоталитарный субъект был не только прямой оппозицией либеральному, но и по большому счету невозможной позицией в атмосфере, где, как считается в тоталитарной школе, государство контролирует все сферы жизни.
Из-за необходимости как-то логичеки объяснить возможность тоталитарного субъекта, американские историки рисуют его как жертву пропаганды и террора, живущую в страхе, неспособную к критическому мышлению и кооперации со своими согражданами. В какой-то момент появляется концепция «indoctrinated man» - в американской академии считается, что сталинская идеология не может быть привлекательной на уровне сознания, поэтому ее распространение можно объяснить только тем, что она проникает на уровень бессознательного и становится фундаментом личности, от нее ничто и никто не может сбежать. Ее жертвами являются все живущие в ней, и даже те, кто критикует режим, ибо даже они являются его пропагандистами – пусть бессознательно – ибо воспроизводят эти дискурсы. В перспективе тоталитарной школы сопротивление тоталитарному сталинскому режиму невозможно, как невозможно и освобождение.
Но такой пессимизм не мог долго существовать в американской академической литературе – уж слишком много тревоги это генерирует, и появляется концепция «веры» и «верующего» (в сталинскую идеологию) субъекта. А вместе с ним – и не-веры, неверующего, то есть американская мысль создает зазор, в котором возможно сопротивление тоталитаризму. Неверующий был эгоцентричным и соответственно, не отождествлял себя с системой (раз «не верил»), и следовательно, действовал из своих циничных соображений, использовал систему в своих личных интересах. То есть начал терять свои тоталитарные качества – уже стало можно находиться внутри системы, но вне ее. Но даже этот неверующий субъект все-таки был далек от свободного либерального субъекта – он в свою очередь тоже вызывал много тревоги, но уже своим цинизмом, моральной деградацией и соучастием в делах режима.
Крылова показывает, как так называемая тоталитарная школа родилась в результате Холодной войны, и как она презентовала сталинского субъекта (но шире вообще советского субъекта) как прямую противоположность либеральному субъекту. Уже начиная с 1950-х годов, появляются трактаты о тоталитаризме, написанные американскими авторами, где новый тоталитарный человек представлен как прямая физическая угроза западной модерности. В основе этого противопоставления лежит такой классический либерализм: понимание (западного) либерального субъекта как автономного, рационального, делающего разумные выборы и проживающего свою жизнь в соответствии со своими идеями. Такое представление основывается на идее о том, что существует некий цельный субъект, способный к познанию себя и общества (также известный под именами «картезианский, или знающий субъект), плюс там идея что «сэлф» принципиально познаваем и прозрачен для самого себя. И, поскольку свобода этого либерального субъекта завязана на сферах, считающимися автономными, то есть находящимися вне государственного контроля или контроля рынка, то тоталитарный субъект был не только прямой оппозицией либеральному, но и по большому счету невозможной позицией в атмосфере, где, как считается в тоталитарной школе, государство контролирует все сферы жизни.
Из-за необходимости как-то логичеки объяснить возможность тоталитарного субъекта, американские историки рисуют его как жертву пропаганды и террора, живущую в страхе, неспособную к критическому мышлению и кооперации со своими согражданами. В какой-то момент появляется концепция «indoctrinated man» - в американской академии считается, что сталинская идеология не может быть привлекательной на уровне сознания, поэтому ее распространение можно объяснить только тем, что она проникает на уровень бессознательного и становится фундаментом личности, от нее ничто и никто не может сбежать. Ее жертвами являются все живущие в ней, и даже те, кто критикует режим, ибо даже они являются его пропагандистами – пусть бессознательно – ибо воспроизводят эти дискурсы. В перспективе тоталитарной школы сопротивление тоталитарному сталинскому режиму невозможно, как невозможно и освобождение.
Но такой пессимизм не мог долго существовать в американской академической литературе – уж слишком много тревоги это генерирует, и появляется концепция «веры» и «верующего» (в сталинскую идеологию) субъекта. А вместе с ним – и не-веры, неверующего, то есть американская мысль создает зазор, в котором возможно сопротивление тоталитаризму. Неверующий был эгоцентричным и соответственно, не отождествлял себя с системой (раз «не верил»), и следовательно, действовал из своих циничных соображений, использовал систему в своих личных интересах. То есть начал терять свои тоталитарные качества – уже стало можно находиться внутри системы, но вне ее. Но даже этот неверующий субъект все-таки был далек от свободного либерального субъекта – он в свою очередь тоже вызывал много тревоги, но уже своим цинизмом, моральной деградацией и соучастием в делах режима.
В 1950-е подспудное ожидание американских историков и советологов направлено на поиск очагов сопротивления внутри сталинского режима. Сопротивление мыслится частью конституции либерального субъекта, и Крылова пишет, что вопрос о том, почему они не сопротивляются, буквально преследовал как академическую, так и популярную литературу того времени. По сути, вся послевоенная риторика Soviet studies была про поиск сопротивления и про раздражение от невозможности его найти. Концепции внутренней эмиграции и ей подобные обнажают бессознательное желание западной академии восстановить автономный либеральный субъект в Советской России. Когда в 1960-х в СССР появляются диссидентские группы и тамиздат, категория сопротивления становится главной в анализе советской жизни. Когда в американской прессе появляются имена диссидентов, их биографии, их публикации, можно говорить о новом рождении либерального субъекта, который, присоединившись к либеральной повестке, заново обретает достоинство и самоуважение.
Опять же в 1960-е благодаря общему критическому повороту в американских исследованиях социальной истории, появляется так называемый ревизионизм как ответ на тоталитарную парадигму. Историки, причислявшие себя к ревизионистам (например, Шейла Фицпатрик), проделали сложную работу по вскрытию того, как советский субъект в работах американских историков превратился во врага, в ультимативного Другого либерального проекта. Анализ стал нюансированнее, и сталинистский субъект уже мыслился как индивид в центре грандиозных исторических процессов с одной стороны, и, с другой, как продукт пересечения множества дискурсов и культурных, политических и социальных сил. Но даже ревизионистской школе не удалось до конца избавиться от неписаного идеала либерального субъекта: периодически возвращались «тоталитарные» интерпретации, в которых советский человек представлялся через знакомую либеральную модель человека рационального, преследующего свои интересы – то, что Фицпатрик назвала человеком договаривающимся (negotiating). В середине 1980-х в дебатах о сталинском субъекте, по Крыловой, было одно принципиальное противоречие: с одной стороны, в традиции ревизионизма сталинское общество интерпретировалось как мобильное, сложное, под влиянием множества дискурсов, даже хаотичное. При этом, с другой стороны, помыслить производное этого общества – сталинский субъект – в похожем русле, а именно как фрагментированный, сложный и даже невротичный, американские историки по-прежнему не могли. Он по-прежнему виделся единым, цельным и непротиворечивым.
С началом перестройки на сцену снова выходит человек сопротивляющийся, и американская историческая наука наконец счастлива – то, что она всегда искала и, если не могла найти, создавала, наконец вышло на первый план исторических трансформаций и, более того, стало явлением массовым. И даже больше – этот новонайденный человек сопротивляющийся теперь будет ретроспективно насаждаться и заново искаться в советской истории.
Опять же в 1960-е благодаря общему критическому повороту в американских исследованиях социальной истории, появляется так называемый ревизионизм как ответ на тоталитарную парадигму. Историки, причислявшие себя к ревизионистам (например, Шейла Фицпатрик), проделали сложную работу по вскрытию того, как советский субъект в работах американских историков превратился во врага, в ультимативного Другого либерального проекта. Анализ стал нюансированнее, и сталинистский субъект уже мыслился как индивид в центре грандиозных исторических процессов с одной стороны, и, с другой, как продукт пересечения множества дискурсов и культурных, политических и социальных сил. Но даже ревизионистской школе не удалось до конца избавиться от неписаного идеала либерального субъекта: периодически возвращались «тоталитарные» интерпретации, в которых советский человек представлялся через знакомую либеральную модель человека рационального, преследующего свои интересы – то, что Фицпатрик назвала человеком договаривающимся (negotiating). В середине 1980-х в дебатах о сталинском субъекте, по Крыловой, было одно принципиальное противоречие: с одной стороны, в традиции ревизионизма сталинское общество интерпретировалось как мобильное, сложное, под влиянием множества дискурсов, даже хаотичное. При этом, с другой стороны, помыслить производное этого общества – сталинский субъект – в похожем русле, а именно как фрагментированный, сложный и даже невротичный, американские историки по-прежнему не могли. Он по-прежнему виделся единым, цельным и непротиворечивым.
С началом перестройки на сцену снова выходит человек сопротивляющийся, и американская историческая наука наконец счастлива – то, что она всегда искала и, если не могла найти, создавала, наконец вышло на первый план исторических трансформаций и, более того, стало явлением массовым. И даже больше – этот новонайденный человек сопротивляющийся теперь будет ретроспективно насаждаться и заново искаться в советской истории.
А тем временем, ровно через сутки после начала Великого Исхода, мы достигли финальной цели – квартиры моих подруг в Петербурге. Полтора часа перелета Будапешт-Минск, потом больше двенадцати часов в машине до Питера. Все время перелета бедный котик орал так, что я реально переживала, что он не выдержит и умрет от разрыва сердца или острого психоза (на что его вопли были больше похожи), но он справился. С этого момента я поменяла мнение об использовании транквилизаторов для животных для перелетов – не знаю, даже если там есть небольшие побочки, это все равно лучше, чем тот ад, что пережил бедный котик на борту. Если у вас есть опыт седации котиков для путешествий, напишите! У нас до этого был только опыт седации для взятия крови.
Сегодня, в первую ночь на окончательном месте, после пережитого Гоша всю ночь спал на мне, буквально на; но за дверь все равно просится – страсть к путешествиям, что ли, открылась у животного. Ну или домой просто хочет.
Сегодня, в первую ночь на окончательном месте, после пережитого Гоша всю ночь спал на мне, буквально на; но за дверь все равно просится – страсть к путешествиям, что ли, открылась у животного. Ну или домой просто хочет.
А также напишите плиз, если у вас есть любимые библиотеки, где можно прийти и работать! Диссертация, как известно, сама себя не напишет, а глава, которую я планировала завершить к концу лета, сама себя не закончит. Последние пару недель мой мозг был полностью занят планированием Великого Исхода и на диссер его не хватало. Не хватало до такой степени, что когда я три дня назад встретилась на ланч со своей научницей, я, как ни пыталась, не смогла вспомнить название главы, которую отправила ей два месяца назад, и только после какого-то времени смогла восстановить, о чем она вообще была.
И лишь после очень продолжительных усилий удалось набросать в общих чертах, о чем та глава, которую я пишу сейчас, а в чем там главный аргумент, так и осталось нераскрытым.
И лишь после очень продолжительных усилий удалось набросать в общих чертах, о чем та глава, которую я пишу сейчас, а в чем там главный аргумент, так и осталось нераскрытым.
I don’t want to be that girl, которая такая приехала на родину и обличает патриархат в режиме «а у вас тут», но когда я позвонила в ветеринарную клинику здесь, в Питере, и спросила, как будет происходить забор крови на анализ у животного, которое будет храбро сражаться за свою жизнь во время процедуры, меня в ответ спросили, есть ли мужчина.
Не просто дополнительная пара рук фиксации, а мужчина.
Гоша смеется им в лицо.
Не просто дополнительная пара рук фиксации, а мужчина.
Гоша смеется им в лицо.
и конечно всю эту неделю я слежу за ситуацией в Беларуси, в перерывах бегая по ветеринарным и человеческим аптекам в поиске всех нужных лекарств для Гоши и попытками научиться подсоединять капельницы со стеклянными флаконами (!!). Мне жаль, что мой первый прилет в Минск неделю назад был всего лишь транзитом и я даже не заезжала в город. Буду надеяться, что следующий, настоящий, визит будет в свободную страну.
Жыве Беларусь! ❤️
Жыве Беларусь! ❤️
Валаамский миф
Вы наверняка слышали про «сталинские самовары» - про то, как после войны с улиц больших советских городов в одночасье исчезли инвалиды – ветераны, вернувшиеся с фронта? Дескать, так власть очистила улицы, чтобы ничего не портило облик социалистических городов. Я и сама особо не задумывалась о правдивости этой истории и только недавно наткнулась на статью Роберта Дэйла The Valaam Myth and the Fate of Leningrad’s Disabled Veterans (Russian Review, 2013), где показано, что это на самом деле миф, - что, впрочем, не делает эту историю менее интересной.
Да, истории о «чистках» не появились из ниоткуда – для (пост)советских граждан естественно верить в то, что режим способен на массовую депортацию. Советское государство имело хорошо задокументированную историю подобных кампаний, включая депортацию целых народов и этничностей. Но что касается именно массовой зачистки инвалидов, историкам не удалось найти этому подтверждений. Да, было принято два закона об «антисоциальных паразитических элементах» и, действительно, несколько сотен тысяч человек были арестованы за время их действия, но инвалиды не были их главными мишенями и аресты редко приводили к помещению людей в интернаты. Некоторые из просящих милостыню арестовывались десятки раз, и даже к 1953 году они оставались заметной чертой ленинградской жизни. То есть «социально-маргинальные элементы» не то чтобы не исчезли в одночасье, но наоборот, продолжали оставаться заметной характеристикой послевоенных городов.
Другая черта мифа о Валааме – сам остров, обладавший мистической аурой, что сделало его идеальным фоном для мифа. Плюс острова в российской и советской истории действительно часто использовали для депортации заключенных (Сахалин, Соловки). Валаам хорошо вписывался в этот знакомый нарратив.
Интернат для инвалидов и престарелых на острове действительно существовал, но он не был всесоюзной «свалкой» для ветеранов войны; никаких десятков тысяч инвалидов туда не ссылали. Он был создан только в 1950-м, и проживали там чуть более семисот человек, из них ветеранами войны было меньшинство. Туда действительно могли попасть люди, ставшие жертвами кампании по очистке улиц, у которых не было родственников. С другой стороны, ветераны-инвалиды без семейной поддержки могли сами захотеть попасть на Валаам, ибо миф о мистическом Валааме был достаточно силен, фантазии о духовном покое, изоляции, могли играть свою роль для тех, кто хотел избежать брезгливых взглядов соотечественников. Условия там, конечно, были очень тяжелыми, и тут легенда довольно близко подходит к реальности. Все было плохо: плохое снабжение, мало еды, мало персонала, плохой уход. Часть из этих проблем объяснялась реальными факторами – интернат располагался на крупнейшем в Европе озере, куда доступ очень сложен, погодные условия тоже не фонтан. Что интересно, так это то, что в самом послевоенном Ленинграде условия в домах инвалидов мало чем отличались от Валаама: здесь тоже были незастекленные окна, неработающий водопровод, переполненные палаты. То есть для того чтобы увидеть плохие условия жизни инвалидов, далеко ходить было не надо, и тем не менее легенда поместила центр дискриминации подальше от «нормального большинства».
Одна из авторских, немного психоаналитических интерпретаций того, о чем на самом деле валаамский миф, заключается в том, что с течением времени люди могли просто привыкнуть к виду бездомных инвалидов. Миф позволяет возложить вину на тоталитарное государство, освобождая граждан от ответственности. Послевоенный Ленинград – это особое место, которое пыталось восстановить иллюзию нормальности, и для этого потребовалось психическое усилие развидеть то, что напоминало об ужасах войны. Ветераны-инвалиды были частью того, что требовалось развидеть.
Вы наверняка слышали про «сталинские самовары» - про то, как после войны с улиц больших советских городов в одночасье исчезли инвалиды – ветераны, вернувшиеся с фронта? Дескать, так власть очистила улицы, чтобы ничего не портило облик социалистических городов. Я и сама особо не задумывалась о правдивости этой истории и только недавно наткнулась на статью Роберта Дэйла The Valaam Myth and the Fate of Leningrad’s Disabled Veterans (Russian Review, 2013), где показано, что это на самом деле миф, - что, впрочем, не делает эту историю менее интересной.
Да, истории о «чистках» не появились из ниоткуда – для (пост)советских граждан естественно верить в то, что режим способен на массовую депортацию. Советское государство имело хорошо задокументированную историю подобных кампаний, включая депортацию целых народов и этничностей. Но что касается именно массовой зачистки инвалидов, историкам не удалось найти этому подтверждений. Да, было принято два закона об «антисоциальных паразитических элементах» и, действительно, несколько сотен тысяч человек были арестованы за время их действия, но инвалиды не были их главными мишенями и аресты редко приводили к помещению людей в интернаты. Некоторые из просящих милостыню арестовывались десятки раз, и даже к 1953 году они оставались заметной чертой ленинградской жизни. То есть «социально-маргинальные элементы» не то чтобы не исчезли в одночасье, но наоборот, продолжали оставаться заметной характеристикой послевоенных городов.
Другая черта мифа о Валааме – сам остров, обладавший мистической аурой, что сделало его идеальным фоном для мифа. Плюс острова в российской и советской истории действительно часто использовали для депортации заключенных (Сахалин, Соловки). Валаам хорошо вписывался в этот знакомый нарратив.
Интернат для инвалидов и престарелых на острове действительно существовал, но он не был всесоюзной «свалкой» для ветеранов войны; никаких десятков тысяч инвалидов туда не ссылали. Он был создан только в 1950-м, и проживали там чуть более семисот человек, из них ветеранами войны было меньшинство. Туда действительно могли попасть люди, ставшие жертвами кампании по очистке улиц, у которых не было родственников. С другой стороны, ветераны-инвалиды без семейной поддержки могли сами захотеть попасть на Валаам, ибо миф о мистическом Валааме был достаточно силен, фантазии о духовном покое, изоляции, могли играть свою роль для тех, кто хотел избежать брезгливых взглядов соотечественников. Условия там, конечно, были очень тяжелыми, и тут легенда довольно близко подходит к реальности. Все было плохо: плохое снабжение, мало еды, мало персонала, плохой уход. Часть из этих проблем объяснялась реальными факторами – интернат располагался на крупнейшем в Европе озере, куда доступ очень сложен, погодные условия тоже не фонтан. Что интересно, так это то, что в самом послевоенном Ленинграде условия в домах инвалидов мало чем отличались от Валаама: здесь тоже были незастекленные окна, неработающий водопровод, переполненные палаты. То есть для того чтобы увидеть плохие условия жизни инвалидов, далеко ходить было не надо, и тем не менее легенда поместила центр дискриминации подальше от «нормального большинства».
Одна из авторских, немного психоаналитических интерпретаций того, о чем на самом деле валаамский миф, заключается в том, что с течением времени люди могли просто привыкнуть к виду бездомных инвалидов. Миф позволяет возложить вину на тоталитарное государство, освобождая граждан от ответственности. Послевоенный Ленинград – это особое место, которое пыталось восстановить иллюзию нормальности, и для этого потребовалось психическое усилие развидеть то, что напоминало об ужасах войны. Ветераны-инвалиды были частью того, что требовалось развидеть.
Dale,_The_Valaam_myth_and_the_fate_of_Leningrads_disabled_veterans.pdf
255.1 KB
Вот, кстати, сама статья.
Почему важно об этом знать? Например, потому, что валаамский миф воспроизводится во многих исследованиях инвалидности в социализме и постсоциализме. Про нее как про исторический факт упоминает Сара Филлипс в своей уже хрестоматийной статье ‘There Are No Invalids in the USSR!’: A Missing Soviet Chapter in the New Disability History (2009), в лучшем случае ссылаясь на публикацию Валерия Фефелова, диссидента, активиста за права людей с инвалидностью и впоследствии эмигранта, как на заслуживающий доверия исторический источник: “Similarly, disabled veterans of the Second World War were secretly exiled from Leningrad (now St. Petersburg) and Leningrad oblast' to the Valaam archipelago, in the Republic of Karelia (Russian Federation). Valaam and the fate of those veterans are still shrouded in mystery (Fefelov 1986:51-57)”. А в худшем вообще обходясь без ссылок: “During the late 1940s and 1950s disabled veterans were dispersed from Moscow and other large cities for forced resettlement in remote areas”.
Мне кажется, что мы здесь во многом имеем дело все с тем же ‘тоталитарным’ подходом, который нет-нет да и прокрадывается в работу даже прекрасных исследователей и исследовательниц, в целом как раз стремящихся децентрировать «Запад» в исследованиях инвалидности. Они готовы говорить об агентности, адвокации, самоорганизации людей с инвалидностью в советской истории, но загадочным (нет) образом Советский Союз продолжает представать как империя абсолютного зла.
Мне кажется, что мы здесь во многом имеем дело все с тем же ‘тоталитарным’ подходом, который нет-нет да и прокрадывается в работу даже прекрасных исследователей и исследовательниц, в целом как раз стремящихся децентрировать «Запад» в исследованиях инвалидности. Они готовы говорить об агентности, адвокации, самоорганизации людей с инвалидностью в советской истории, но загадочным (нет) образом Советский Союз продолжает представать как империя абсолютного зла.
И в продолжение темы «зачистки» с советских улиц ветеранов-инвалидов: в тех же Штатах с середины XIX в. в различных городах стали спонтанно приниматься так называемые “ugly laws”: постановления о запрете появления на улицах «деформированных» людей – людей с видимыми физическими увечьями – в целях попрошайничества. Практика их применения была не очень успешной, но сами возможности их появления связывают с глубоко американскими социо-экономическими условиями: здесь и упор на индивидуализм, который позволял представить инвалидность как частную проблему, не проблему, внедренную в систему социального неравенства, и вера в американскую исключительность (мол, единственная нация, где богатство и успех ожидало каждого, кто готов был достаточно тяжело трудиться) и так далее. Несмотря на то, что особо законы эти не применялись, а если и применялись, то редко и неравномерно, последний арест случился аж в 1974 г. Кстати, похожий закон был принят одним из первых в оккупированных США Филиппинах в 1902 г. – колониальная политика как она есть.
Сегодня в Штатах «уродливые законы» функционируют скорее как городская легенда об инвалидности в современном городе – многие просто не верят, что они действительно существовали, считают, что это миф (сравните с российской историей о Валааме как месте ссылки ветеранов-инвалидов, ссылки, которой на самом деле не было, но культурное воображаемое «знает», что она была).
(подробнее – в книге Schweik, S. The Ugly Laws: Disability in Public. New York: New York University Press, 2009)
Сегодня в Штатах «уродливые законы» функционируют скорее как городская легенда об инвалидности в современном городе – многие просто не верят, что они действительно существовали, считают, что это миф (сравните с российской историей о Валааме как месте ссылки ветеранов-инвалидов, ссылки, которой на самом деле не было, но культурное воображаемое «знает», что она была).
(подробнее – в книге Schweik, S. The Ugly Laws: Disability in Public. New York: New York University Press, 2009)
Моя жизнь в Петербурге за несколько недель превратилась в танго-зависимость (тема отдельного поста), но вчера ночью я собралась и отправила заявку на конференцию в РГГУ. Хочу выступить с тем материалом, над которым сейчас работаю в этой главе, а именно ребенок с инвалидностью в культурном воображаемом и пределы национального оптимизма. Хочу протестдрайвить мои идеи о том, как ребенок с инвалидностью, олицетворяя принципиальную невозможность контроля, уязвимость, слабость и зависимость, становится центром артикуляции более широкой культурной тревоги, говоря психоаналитически, в постсоветском неолиберальном проекте.