«Основные слова суть не отдельные слова, но пары слов... Когда говорится Ты, говорится и Я сочетания Я-Ты. Когда говорится Оно, говорится и Я сочетания Я-Оно... Сосредоточение и сплавление в целостное существо не может осуществиться ни через меня, ни без меня: я становлюсь Я, соотнося себя с Ты, становясь Я, я говорю Ты. Всякая действительная жизнь есть встреча».
См. «Два образа веры»
Иронично, но, вряд ли того желая, экзистенциалист и сионист Мартин Бубер довольно емко и поэтично выразил суть парадигмы объектных отношений, в настоящий момент доминирующей как в психоанализе, так и в теориях развитиях в принципе. Впрочем, схожие фрагменты можно было бы найти и у Михаила Бахтина.
По большому счету, все, что мы считаем собой — отзвуки и отсветы уже случившихся встреч.
#Fetzen
#Бубер
Иногда мертвечина — это не разрушающие атаки, развал или гниение, а нарочито спокойная поверхность. Когда отсутствует какое-либо аффективное движение: нет ни ассоциативного скольжения по означающим, ни даже скачков интонации или смены выражений лица. Люди в таком состоянии могут опрятно и в общем-то красиво выглядеть, много говорить, даже слишком спокойно и вежливо, но при этом они почти ничего не высказывают.
Об этом напоминает Юлия Кристева, комментируя в «Черном солнце…» картину Ганса Гольбейна:
#Кристева
#Fetzen
Об этом напоминает Юлия Кристева, комментируя в «Черном солнце…» картину Ганса Гольбейна:
«Смерть непредставима во фрейдовском бессознательном. Но, как мы видели, она отмечается в нем интервалом, пробелом, разрывом или разрушением представления. Следовательно, для имагинативной способности Я смерть как таковая сигнализируется посредством изоляции знаков или же посредством их банализации, доходящей до их полного опустошения...
Соперничая с эротическим витализмом Я или же ликующей изобильностью экзальтированных или гнетущих знаков, выражающих присутствие Эроса, смерть превращается в отстраненный реализм или, более того, в воинственную иронию — таковы «танец смерти» и лишенная иллюзий распущенность, проникшие в стиль художника. Я эротизирует и означивает навязчивое присутствие Смерти, отмечая изоляцией, пустотой или абсурдным смехом свою собственную воображаемую уверенность, которая поддерживает его жизнь, то есть крепит его на игру форм. И наоборот, образы и идентичности — кальки этого победоносного Я — оказываются отмеченными неприступной печалью».
#Кристева
#Fetzen
Перед тем, как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.
Звезды разбивают лед,
Призраки встают со дна —
Слишком быстро настает
Слишком нежная весна.
И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова
И не значат ничего.
1930 г.
Поздний Георгий Иванов — как ледяная настоечка, иногда совершенно незаменим.
#Fetzen
#Иванов
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.
Звезды разбивают лед,
Призраки встают со дна —
Слишком быстро настает
Слишком нежная весна.
И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова
И не значат ничего.
1930 г.
Поздний Георгий Иванов — как ледяная настоечка, иногда совершенно незаменим.
#Fetzen
#Иванов
Когда-то я уже вспоминал этот фрагмент из записных книжек Марины Цветаевой:
Тогда я обращался к идее Лакана, что любить — это давать то, чего не имеешь. Что любовь — возможно, и сделка, но слишком причудливая, в ней не идет речи об обмене чем-то наличным, чем-то, что имеется в распоряжении. А, значит, это своего рода антисделка, сделка по ту строну сделки. И этим она отличается и от влюбленности, и от партнерства, и от зависимости.
Но сегодня в связи с этим фрагментом мне вспомнилось бионовское reverie. Любить — мочь быть в состоянии предельной открытости кому-то, мочь с ним совместно грезить во сне и наяву. Не просто найти в себе место для размещения чужих содержаний, а обнаружить желание сплетаться с ними, давать им прорастать, чтобы, затем, возвращать их плоды в качества дара.
Подлинно счастливые отношения — насколько счастье вообще возможно — держатся именно на симметрии reverie, его совместности. Только подвижность этой совместной грезы, её ритм позволяет выдерживать скорбь, чья тень накрывает собою все сущее.
И в этом смысле речь действительно идет о чуде или, словами Лакана, о «благодати». Войти в состояние reverie волением Эго/Я невозможно, к нему нужно быть способным и готовым.
#Entwurf
#Цветаева
#Бион
Всякая любовь — сделка.
Шкуру — за деньги.
Шкуру — за шкуру.
Шкуру — за душу.
Когда не получаешь ни того, ни другого, ни третьего, — даже такой олух-купец как я прекращает кредит.
Тогда я обращался к идее Лакана, что любить — это давать то, чего не имеешь. Что любовь — возможно, и сделка, но слишком причудливая, в ней не идет речи об обмене чем-то наличным, чем-то, что имеется в распоряжении. А, значит, это своего рода антисделка, сделка по ту строну сделки. И этим она отличается и от влюбленности, и от партнерства, и от зависимости.
Но сегодня в связи с этим фрагментом мне вспомнилось бионовское reverie. Любить — мочь быть в состоянии предельной открытости кому-то, мочь с ним совместно грезить во сне и наяву. Не просто найти в себе место для размещения чужих содержаний, а обнаружить желание сплетаться с ними, давать им прорастать, чтобы, затем, возвращать их плоды в качества дара.
Подлинно счастливые отношения — насколько счастье вообще возможно — держатся именно на симметрии reverie, его совместности. Только подвижность этой совместной грезы, её ритм позволяет выдерживать скорбь, чья тень накрывает собою все сущее.
И в этом смысле речь действительно идет о чуде или, словами Лакана, о «благодати». Войти в состояние reverie волением Эго/Я невозможно, к нему нужно быть способным и готовым.
#Entwurf
#Цветаева
#Бион
Stoff
ТЕОРЕМА ТОСКИ В угол локтя вписана окружность головы Не надо ничего доказывать #Бурич
За виной прячется допущение, что, если ты вернешься в прошлое и вытащишь себя за шиворот — или поступишь радикально иначе в аналогичных обстоятельствах в будущем, — то все будет хорошо. Вина связана с фантазией об обратимости, сознательной или бессознательной.
Куда реже, чем о вине, говорят о тоске. Тоска — там, где нет никакой обратимости. «Я тот парень, которого исцелил Христос, а он так и не встал с инвалидной коляски». Там, где совершенно неважно, почему и когда именно все пошло по пизде: главное, что пошло и уже ничего не вернуть. Где есть лишь воспоминание о том, что было что-то ценное, хорошее, красивое, лишь невымарываемое знание о нем, и зияние разрыва с ним. Тоска не предполагает никакого разрешения, покаяния, надежды.
Можно было бы сказать, что способность испытывать тоску, выдерживать её – один из показателей того, что субъект находится в кляйнианской депрессивной позиции. Но утешение такое себе, согласен.
#Fetzen
Куда реже, чем о вине, говорят о тоске. Тоска — там, где нет никакой обратимости. «Я тот парень, которого исцелил Христос, а он так и не встал с инвалидной коляски». Там, где совершенно неважно, почему и когда именно все пошло по пизде: главное, что пошло и уже ничего не вернуть. Где есть лишь воспоминание о том, что было что-то ценное, хорошее, красивое, лишь невымарываемое знание о нем, и зияние разрыва с ним. Тоска не предполагает никакого разрешения, покаяния, надежды.
Можно было бы сказать, что способность испытывать тоску, выдерживать её – один из показателей того, что субъект находится в кляйнианской депрессивной позиции. Но утешение такое себе, согласен.
#Fetzen
2
В повседневной речи, когда говорят об объектах, чаще всего имеют в виду какие-либо конкретные штуки, с которыми некто – субъект – производит те или иные манипуляции. Но в психоанализе использование слова «объект» отличается несколькими существенными нюансами.
Во-первых, в психоаналитическом дискурсе объект — это, в первую очередь, не конкретная вещь, а эпистемологическая конструкция, абстракция, позволяющая задавать аксиоматику и строить гипотезы. В этом отношении психоаналитический «объект» напоминает «точку» геометрии. Наиболее полное выражение эта аналогия получает в лаканианском психоанализе, который известен своей тягой к использованию элементов из математики и формальной логики.
Во-вторых, если расхожее понимание, наследующее традиции новоевропейского рационализма, предполагает жесткое разделение субъекта и объекта (на эту тему есть уже классическая работа Лекторского), их оппозицию и некоторую первичность первого, то с точки зрения психоанализа субъект формируется исключительно в поле отношений с объектами.
В этом смысле психоаналитический «объект» смыкается с философской категорией Другого. Объект — в первую очередь, материнский объект, инцестуозный объект — первичен по отношению к какой-либо субъектности, она формируется вокруг разрыва с ним. Можно вспомнить «Вещь» Хайдеггера: образ чаши, которая ваяется вокруг пустоты. Более того, с этой перспективы конкретные физические объекты, которыми человек оперирует в повседневной жизни, в значительной степени всегда являются конструктами, результатами дифференциации этого первичного Другого, они несут на себе его след. Критические сбои в ранних отношениях приводят к невозможности адекватного взаимодействия с предметами.
Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что фундаментальный принцип теории объектных отношений (в настоящий момент фактически являющейся господствующей психоаналитической парадигмой, объединяющей множество течений от кляйнианской и, с некоторыми оговорками, лаканианской школ до эго-психологии Кернберга и реляционного психоанализа) заключается в том, что всякое человеческое существование детерминировано отношениями с значимыми Другими, а любая автономия иллюзорна.
#Entwurf
Во-первых, в психоаналитическом дискурсе объект — это, в первую очередь, не конкретная вещь, а эпистемологическая конструкция, абстракция, позволяющая задавать аксиоматику и строить гипотезы. В этом отношении психоаналитический «объект» напоминает «точку» геометрии. Наиболее полное выражение эта аналогия получает в лаканианском психоанализе, который известен своей тягой к использованию элементов из математики и формальной логики.
Во-вторых, если расхожее понимание, наследующее традиции новоевропейского рационализма, предполагает жесткое разделение субъекта и объекта (на эту тему есть уже классическая работа Лекторского), их оппозицию и некоторую первичность первого, то с точки зрения психоанализа субъект формируется исключительно в поле отношений с объектами.
В этом смысле психоаналитический «объект» смыкается с философской категорией Другого. Объект — в первую очередь, материнский объект, инцестуозный объект — первичен по отношению к какой-либо субъектности, она формируется вокруг разрыва с ним. Можно вспомнить «Вещь» Хайдеггера: образ чаши, которая ваяется вокруг пустоты. Более того, с этой перспективы конкретные физические объекты, которыми человек оперирует в повседневной жизни, в значительной степени всегда являются конструктами, результатами дифференциации этого первичного Другого, они несут на себе его след. Критические сбои в ранних отношениях приводят к невозможности адекватного взаимодействия с предметами.
Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что фундаментальный принцип теории объектных отношений (в настоящий момент фактически являющейся господствующей психоаналитической парадигмой, объединяющей множество течений от кляйнианской и, с некоторыми оговорками, лаканианской школ до эго-психологии Кернберга и реляционного психоанализа) заключается в том, что всякое человеческое существование детерминировано отношениями с значимыми Другими, а любая автономия иллюзорна.
#Entwurf
2
словами говорить как обнимать руками
эпитет подбирать как гладить по лицу
#Fetzen
#Нешумова
Речь конституирована фигурой разрыва. Разрыва, который полностью не стянуть ни словом, ни объятием, ни касанием, ни проникновением. Но порой нам достаточно – в винникоттовском смысле – самой ритмики этих попыток. Она позволяет нам грезить о чем-то целом и постоянном.
эпитет подбирать как гладить по лицу
#Fetzen
#Нешумова
Речь конституирована фигурой разрыва. Разрыва, который полностью не стянуть ни словом, ни объятием, ни касанием, ни проникновением. Но порой нам достаточно – в винникоттовском смысле – самой ритмики этих попыток. Она позволяет нам грезить о чем-то целом и постоянном.
4
Stoff
словами говорить как обнимать руками эпитет подбирать как гладить по лицу #Fetzen #Нешумова Речь конституирована фигурой разрыва. Разрыва, который полностью не стянуть ни словом, ни объятием, ни касанием, ни проникновением. Но порой нам достаточно – в винникоттовском…
Жизнь размечается разрывами.
Поцелуями, от которых в последний момент так и не смог удержаться, пущенными по ветру клятвами, прерванными половыми актами, написанными, но так и не отправленными письмами, внезапными встречами, пропущенными поездами.
Мы испытываем потребность в когерентности, тянемся к устойчивому и обоснованному, но в том, что идет, как должнО или дОлжно, всегда замешан обман. Чтобы избавиться от этого расщепления, недостаточно ослепить себя, как, по легенде, это сделал Демокрит Абдерский. Источник обмана не просто топологически труднодоступен: он вписан в саму структуру, воспроизводясь с каждым мгновением вновь и вновь. Остается лишь мириться с постоянной возможностью самонаеба, держать её в голове, как коэффициент. Сократ – человек, а каждый человек не только смертен, но и в некоторой степени расколот. Вопрос в степени, и вся эта кляйнианская тема о двух позициях – именно о ней.
Разрывы пугают, но в них открывается, что помимо этой милой, понятной и страшной духоты есть и еще что-то. Ужасное, но вместе с тем оставляющее место для надежды.
#Fetzen
Поцелуями, от которых в последний момент так и не смог удержаться, пущенными по ветру клятвами, прерванными половыми актами, написанными, но так и не отправленными письмами, внезапными встречами, пропущенными поездами.
Мы испытываем потребность в когерентности, тянемся к устойчивому и обоснованному, но в том, что идет, как должнО или дОлжно, всегда замешан обман. Чтобы избавиться от этого расщепления, недостаточно ослепить себя, как, по легенде, это сделал Демокрит Абдерский. Источник обмана не просто топологически труднодоступен: он вписан в саму структуру, воспроизводясь с каждым мгновением вновь и вновь. Остается лишь мириться с постоянной возможностью самонаеба, держать её в голове, как коэффициент. Сократ – человек, а каждый человек не только смертен, но и в некоторой степени расколот. Вопрос в степени, и вся эта кляйнианская тема о двух позициях – именно о ней.
Разрывы пугают, но в них открывается, что помимо этой милой, понятной и страшной духоты есть и еще что-то. Ужасное, но вместе с тем оставляющее место для надежды.
#Fetzen
2
Мы одновременно и критично зависим от Другого, нуждаемся в нем, и ненавидим его, испытываем перед ним страх. Первое – потому, что мы жаждем его взгляда, признания, желания, его психики, второе – потому, что не способны его контролировать, потому, что он напоминает нам о нашей уязвимости, недостаточности.
В этом смысле чат-боты, так любимые многими людьми для поверения своих душевных тайн, являются довольно забавной попыткой отделить очень хорошее от очень плохого. Что-то вроде кофе без кофеина, безалкогольного вина
или христианства без Христа.
Однако смысл и ценность взаимодействия с Другим в значительной степени в том и заключаются, что он не подконтролен, произволен и конечен. Другой – это в первую очередь про Реальное, а не про реальность. Он не обязан быть friendly и именно поэтому его доброжелательность так приятна, он может уйти в любой момент и потому каждое мгновение близости с ним настолько важно. Взаимодействуя с Другим, мы неизбежно рискуем, но в этом весь прикол и заключается.
#Fetzen
В этом смысле чат-боты, так любимые многими людьми для поверения своих душевных тайн, являются довольно забавной попыткой отделить очень хорошее от очень плохого. Что-то вроде кофе без кофеина, безалкогольного вина
или христианства без Христа.
Однако смысл и ценность взаимодействия с Другим в значительной степени в том и заключаются, что он не подконтролен, произволен и конечен. Другой – это в первую очередь про Реальное, а не про реальность. Он не обязан быть friendly и именно поэтому его доброжелательность так приятна, он может уйти в любой момент и потому каждое мгновение близости с ним настолько важно. Взаимодействуя с Другим, мы неизбежно рискуем, но в этом весь прикол и заключается.
#Fetzen
9
Чаще всего люди мыслят не для того, чтобы что-то понять и куда-то прийти, а чтобы что-то слишком существенное не понимать — не покидать того пространства, в котором они уже находятся.
И в этом большая проблема новоевропейского рационализма в принципе и Просвещения в частности.
Одна из самых вредных и наивных фантазий — то, что есть некая объективная реальность и мышление её отражает.
#Fetzen
И в этом большая проблема новоевропейского рационализма в принципе и Просвещения в частности.
Одна из самых вредных и наивных фантазий — то, что есть некая объективная реальность и мышление её отражает.
#Fetzen
Письмо бывает очень разным.
Иногда пишут не для того, чтобы построить что-то. Не для того, чтобы кому-то о чем-то сказать. Даже не ради фиксации следов, чтобы не ходить по кругу.
Пишут, чтобы заговорить свою боль. Словно, зажимая рану, бормочат что-то бессвязное, тихонечко раскачиваясь взад-вперед.
В таких случаях речь звучит не столько за счет символического строя, сколько за счет семиотического — аффекты выражаются в просодических процедурах. Стабилизатором выступает сама ритмика воспроизведения означающих, укладывающихся с лязгом, как цепи. И совершенно неважно, что именно укладывать: звуки, слова или целые концепты.
А дальше либо осторожное возвращение к символическому, либо крик, либо плач, либо немота.
#Fetzen
Иногда пишут не для того, чтобы построить что-то. Не для того, чтобы кому-то о чем-то сказать. Даже не ради фиксации следов, чтобы не ходить по кругу.
Пишут, чтобы заговорить свою боль. Словно, зажимая рану, бормочат что-то бессвязное, тихонечко раскачиваясь взад-вперед.
В таких случаях речь звучит не столько за счет символического строя, сколько за счет семиотического — аффекты выражаются в просодических процедурах. Стабилизатором выступает сама ритмика воспроизведения означающих, укладывающихся с лязгом, как цепи. И совершенно неважно, что именно укладывать: звуки, слова или целые концепты.
А дальше либо осторожное возвращение к символическому, либо крик, либо плач, либо немота.
#Fetzen
Тоска бывает такой разной. То вязкая, как смола, как выделения с кровью или гноем, то чистая, как родниковая вода или слезы. То с отчаянным желанием вернуться в некое потерянное состояние, сбежать от разрыва, то наполненная скорбью, с пониманием невозможности, более, ненужности этого возвращения. Порой эти формы вообще чередуются, как мы колеблемся между шизоидно-параноидным и депрессивным полюсами.
Размышляя о тоске, я отчего-то особенно часто вспоминаю именно этот фрагмент — из «Нового трагизма» Вадима Руднева:
Тоска – сложная штука, и написано о ней все еще как будто бы недостаточно.
#Руднев
#Fetzen
Размышляя о тоске, я отчего-то особенно часто вспоминаю именно этот фрагмент — из «Нового трагизма» Вадима Руднева:
«Самое ценное в своих научных поисках я получил в Тарту. Но это не совсем так. В 1979 г. я разошелся со своей студенческой женой и женился на рижанке. Как это ни парадоксально, гораздо больше знаний, чем Лотман, как философу и писателю дала мне моя вторая жена Ольга Аврамец. Она привила мне вкус к классической музыке, к западной литературе и философии. Мы с ней вслух читали и пытались анализировать «Логико-философский трактат». Ее давно уже нет, она была старше меня в два раза».
Тоска – сложная штука, и написано о ней все еще как будто бы недостаточно.
#Руднев
#Fetzen
Порой кажется, что реальное ухмыляется, непонятно только, саркастично или иронично.
Философа Василия Розанова современники часто называли имморальным провокатором. И не только потому, что он, используя разные псевдонимы, печатал свои статьи одновременно в полярных изданиях. Розанов был одним из первых, если не первый, кто открыто заговорил на русском о проблемах гендера, пола, секса. Эти темы были для него совершенно сущностными, непосредственно связанными с религией, живой верой. Даже Серебряный век с его салонными нравами был для Розанова душноват, слишком стыдливо лицемерен, и он бунтовал против довлеющего дискурса, как мог. За эту наглость его тексты заклеймили «философической порнографией».
Василий Розанов был очень привязан к Варваре, своей жене. Они познакомились на похоронах её первого мужа, священника и преподавателя Закона Божьего в Елецкой гимназии, внезапно умершего в молодом возрасте. Она родила Розанову пятерых детей, он удочерил ее дочь от первого брака. Был просторный дом в столице, хорошая работа, связи и деньги. Но в какой-то момент все начало рушиться: у Варвары стали случаться странные приступы, иногда доходившие до временного частичного паралича. Розанов возил жену к лучшим врачам, показывал её Бехтерову и Гедройц, но никто не мог сказать, что это за болезнь и как ее лечить. В лучшем случае, лечение давало временное улучшение. Тема болезни жены и открывавшейся в ней конечности человеческого существа стала центральной в поздних текстах Розанова.
Философу Розанову «повезло», и в его жизни не случилось то, чего он так боялся. Он умер в 1919 году в Сергиевом Посаде, посреди зимы — Варвара пережила его. Истощенный от голода, он умер спокойно, по-христиански, как вспоминала дочь, с просветлевшим в последний момент лицом. Повезло ему и не узнать, что болезнь, медленно и мучительно убивавшая его жену, была болезнью венерической, завязанной на так любимую им тему пола. Прогрессивный паралич Варвары был вызван нейросифилисом, оставленным ей первым мужем. Возможно, он ей изменял, возможно, заразился еще до женитьбы. В то время этот диагноз просто не могли поставить. Её дочери Саше сифилис передался внутриутробно, а у самой Варвары проявилась его поздняя форма, так что дети от Розанова и он сам болезнь не получили.
Позже о Саше упоминал в своих дневниках Корней Чуковский. За 1968 год есть запись:
Они гуляли, Чуковский читал ей свои стихи.
Впрочем, Корней Иванович здесь привирает. Она покончила с собой намного позже, в 1920 году.
#Розанов
#Entwurf
Философа Василия Розанова современники часто называли имморальным провокатором. И не только потому, что он, используя разные псевдонимы, печатал свои статьи одновременно в полярных изданиях. Розанов был одним из первых, если не первый, кто открыто заговорил на русском о проблемах гендера, пола, секса. Эти темы были для него совершенно сущностными, непосредственно связанными с религией, живой верой. Даже Серебряный век с его салонными нравами был для Розанова душноват, слишком стыдливо лицемерен, и он бунтовал против довлеющего дискурса, как мог. За эту наглость его тексты заклеймили «философической порнографией».
Василий Розанов был очень привязан к Варваре, своей жене. Они познакомились на похоронах её первого мужа, священника и преподавателя Закона Божьего в Елецкой гимназии, внезапно умершего в молодом возрасте. Она родила Розанову пятерых детей, он удочерил ее дочь от первого брака. Был просторный дом в столице, хорошая работа, связи и деньги. Но в какой-то момент все начало рушиться: у Варвары стали случаться странные приступы, иногда доходившие до временного частичного паралича. Розанов возил жену к лучшим врачам, показывал её Бехтерову и Гедройц, но никто не мог сказать, что это за болезнь и как ее лечить. В лучшем случае, лечение давало временное улучшение. Тема болезни жены и открывавшейся в ней конечности человеческого существа стала центральной в поздних текстах Розанова.
«Я думал, что все бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что все кончится. И песня умолкла».
Философу Розанову «повезло», и в его жизни не случилось то, чего он так боялся. Он умер в 1919 году в Сергиевом Посаде, посреди зимы — Варвара пережила его. Истощенный от голода, он умер спокойно, по-христиански, как вспоминала дочь, с просветлевшим в последний момент лицом. Повезло ему и не узнать, что болезнь, медленно и мучительно убивавшая его жену, была болезнью венерической, завязанной на так любимую им тему пола. Прогрессивный паралич Варвары был вызван нейросифилисом, оставленным ей первым мужем. Возможно, он ей изменял, возможно, заразился еще до женитьбы. В то время этот диагноз просто не могли поставить. Её дочери Саше сифилис передался внутриутробно, а у самой Варвары проявилась его поздняя форма, так что дети от Розанова и он сам болезнь не получили.
Позже о Саше упоминал в своих дневниках Корней Чуковский. За 1968 год есть запись:
«У Розанова была падчерица — Шура, дочь его второй жены попадьи. Раз, около 1907 г, она назначила мне свидание у памятника Пушкину и сказала: «Я сифилитичка. Посмотрите (и показала болячки во рту, на шее). Я сама себе отвратительна. У моего отца (священника) был сифилис».
Они гуляли, Чуковский читал ей свои стихи.
«Она слушала с упоеньем — говорила «еще». На следующий день она повесилась!»
Впрочем, Корней Иванович здесь привирает. Она покончила с собой намного позже, в 1920 году.
#Розанов
#Entwurf
Немножко на тему диагнозов
Есть забавная, но довольно популярная фантазия, которая, по-видимому, связана даже не с марксистским наследием, а в принципе с иудео-христианским основанием нашей культуры: то, что где-то есть некая священная книга, текст, вмещающий в себя весь божественный логос, весь Закон, и вот на этих скрижалях описано все сущее от начала и до конца, именно в том виде, в каком оно есть. И, если этот текст разгадать, то можно все узнать наперед, а, может, даже изменить. Буквально приговское «все что записано — на небесах записано». И особенно этот священный трепет распространен в отношении психиатрических и психотерапевтических диагнозов.
Диагнозами оправдываются, диагнозами меряются, ими бросаются и любуются. И за всем этим как-то часто забывается, что диагноз — это сугубо утилитарная штука, функционирующая исключительно в определенном контексте. Грубо говоря, это эвристический инструмент, нужный конкретным людям для решения конкретных задач в конкретных обстоятельствах. Принципы построения таких инструментов многообразны, причем у каждого из них будут свои издержки.
Так, стандартизированная дескриптивная диагностическая система вроде МКБ позволяет врачу максимально быстро гомогенизировать группы больных на основе их клинических картин и подбирать для них испытанные схемы препаратов. За эту скорость приходиться жертвовать тем, что нозологические единицы в такой системе часто сильно различаются по концептуальной наполненности, некоторые из них и вовсе являются мало, что значащими заглушками, возникающими по методу исключения (например, столь популярное ГТР). Диагностические системы, используемые в психоаналитической психотерапии, обычно построены по этиологическому принципу. С одной стороны, это позволяет строить гипотезы о причинах болезненных состояний, достигать устойчивого позитивного эффекта в долгую, с другой, на практике часто приводит к волюнтаризму, подгонке действительного под желаемое. И это не говоря о том, что даже в рамках одной психотерапевтической парадигмы (когнитивно-поведенческой или психодинамической) понимание диагностических категорий в некоторой степени меняется от школы к школе.
Специалисты, пользующиеся этими диагностическими системами, существуют не в вакууме, а в учреждениях, школах, традициях, институциях здравоохранения, идеологиях. Они зависят от мнения коллег и веяний моды. Вне этих контекстуальных нюансов диагноз значит довольно мало, особенно если возникает ощущение, что он общезначим. Столетие развития психотерапии и несколько столетий развития психиатрии дают нам множество примеров, когда диагнозы либо переставали использоваться (какие-нибудь неврастения, вялотекущая шизофрения, dementia praecox, да даже гомосексуальность), либо значительно меняли свое значение (про путь истерии от бешенства матки до гистрионного расстройства, думаю, все знают).
Короче, не стоит забывать, что диагноз — это про инструменты, а не про сущность. В первую очередь, про гносеологию, а не про онтологию.
#Entwurf
Есть забавная, но довольно популярная фантазия, которая, по-видимому, связана даже не с марксистским наследием, а в принципе с иудео-христианским основанием нашей культуры: то, что где-то есть некая священная книга, текст, вмещающий в себя весь божественный логос, весь Закон, и вот на этих скрижалях описано все сущее от начала и до конца, именно в том виде, в каком оно есть. И, если этот текст разгадать, то можно все узнать наперед, а, может, даже изменить. Буквально приговское «все что записано — на небесах записано». И особенно этот священный трепет распространен в отношении психиатрических и психотерапевтических диагнозов.
Диагнозами оправдываются, диагнозами меряются, ими бросаются и любуются. И за всем этим как-то часто забывается, что диагноз — это сугубо утилитарная штука, функционирующая исключительно в определенном контексте. Грубо говоря, это эвристический инструмент, нужный конкретным людям для решения конкретных задач в конкретных обстоятельствах. Принципы построения таких инструментов многообразны, причем у каждого из них будут свои издержки.
Так, стандартизированная дескриптивная диагностическая система вроде МКБ позволяет врачу максимально быстро гомогенизировать группы больных на основе их клинических картин и подбирать для них испытанные схемы препаратов. За эту скорость приходиться жертвовать тем, что нозологические единицы в такой системе часто сильно различаются по концептуальной наполненности, некоторые из них и вовсе являются мало, что значащими заглушками, возникающими по методу исключения (например, столь популярное ГТР). Диагностические системы, используемые в психоаналитической психотерапии, обычно построены по этиологическому принципу. С одной стороны, это позволяет строить гипотезы о причинах болезненных состояний, достигать устойчивого позитивного эффекта в долгую, с другой, на практике часто приводит к волюнтаризму, подгонке действительного под желаемое. И это не говоря о том, что даже в рамках одной психотерапевтической парадигмы (когнитивно-поведенческой или психодинамической) понимание диагностических категорий в некоторой степени меняется от школы к школе.
Специалисты, пользующиеся этими диагностическими системами, существуют не в вакууме, а в учреждениях, школах, традициях, институциях здравоохранения, идеологиях. Они зависят от мнения коллег и веяний моды. Вне этих контекстуальных нюансов диагноз значит довольно мало, особенно если возникает ощущение, что он общезначим. Столетие развития психотерапии и несколько столетий развития психиатрии дают нам множество примеров, когда диагнозы либо переставали использоваться (какие-нибудь неврастения, вялотекущая шизофрения, dementia praecox, да даже гомосексуальность), либо значительно меняли свое значение (про путь истерии от бешенства матки до гистрионного расстройства, думаю, все знают).
Короче, не стоит забывать, что диагноз — это про инструменты, а не про сущность. В первую очередь, про гносеологию, а не про онтологию.
#Entwurf