если паймон правда злодейка, то я надеюсь, что она злобное зло, которое правда любит детективы, правда дуреет с деньжат и слаймовой прикормки, правда в себе так неуверена и стесняется своей глупости. пускай она будет обманщицей, которая была честна почти во всём, без этой карикатурной гулевости и "всё было ложью".

нет, всё хуже. всё было правдой, каждое слово, каждая улыбка, каждая произнесённая глупость, каждый страх, каждая слабость.

с неё всё срезалось наживую, а они уверены)) что она игралась)))

их же предупреждали, а она подыграла, чтобы не так больно было.

да, паймон злобное зло, можете убивать смело, так же будет легче.

"рады, что ты хотя бы правда не была такой дурой" (о, она ею правда была)

и если продолжать говорить о теориях про паймон и том, что в них меня корёжит

от асмопай теории меня в своё время, помимо просто неверия в неё, оттолкнуло не только то, что она ведёт к потере паймон, как личности, низведению её до "маски" и сплошной лжи, но и дрочение на то, что паймон — на самом деле "злодейка", отсутствие размышлений о том, что асмодей — лучший гид, хороший друг, тревожная, добрая и нежная личность.

почему-то многие думают лишь о том, что паймон — ложь, но не думают о том, что она может быть не "маской" асмодей, а настоящей асмодей, освобожденной от долга и ограничений тени.

у людей основная мысль "паймон — это асмодей", но не "асмодей — это паймон", что будто бы то же самое, но нет.

первое это "наш друг — на самом деле злодейка", когда второе "злодейка — на самом деле наш друг".

люди просто не любят паймон такой, какая она есть, для них, вероятно, это будет большой потерей, если она на самом деле не величественная суси предательница, а правда добрая глупенькая обжора.

пай, защищающая асмодей от путешественников > > >

паймон всегда должна быть на их стороне, паймон им абсолютно верна и абсолютно покорна, но вот она прикрывает своей рукой ту, которая забрала у них самое дорогое. паймон защищает эту гадину, и у путешественников трескается прикушенная губа.

пай, она твоей доброты не заслуживает, не мешайся.

эта ирония, если причиной, по которой паймон пойдёт ПРОТИВ путешественников, будет асмодей🤌

их равняли в одну личность, где асмодей — ипостась виновная, а паймон — верно-покорная, за первую вину замаливающая.

но вдруг — асмодей покорнее, вдруг асмодей смотрит в землю и просит прощения, готовая принять чужой гнев. а паймон — та, кто хмурится и говорит "нет", кто голову поднимает с вызовом, кто так в своем неравнодушии упряма, несогласная отдавать асмодей путешественникам на самомуд.

— ей жаль...
— ей жаль? ты хотя бы думаешь, что ты говоришь?
— нет, конечно. у меня ведь, как у медузы, нет мозга.

у путешественников меч в руках дрогает, они косят злые глаза вниз, но не перестают хмуриться.

— паймон, перестань.
— опусти меч.
— она опасна.
— у неё нет сил. ну, почти... но их очень-очень мало! дай ей шанс... тебе не нужно её прощать, но... разве это в первый раз? ну, когда бывший враг оказывается довольно терпим и даже не так плох?
— это не...
— знаешь скольких я простила, хотя они хотели убить нас? — звучит почти истерично, — хотя бы один раз побудь, блять, милашкой. или только я должна глотать все обиды, потому что путешественники кого-то простили?

дыхания на последние слова ей почти не хватает и в возникшей тишине паймон пытается отдышаться. у асмо глаза — две тревожные монетки, то пялятся в белый затылок, то осторожно поднимаются к медному лицу.

может, путешественники любят паймон больше, чем они ненавидят асмодей. прототип распадается, исчезая из ладони, однако подбородок обидчиво морщится, брови всё равно стремятся к переносице.

паймон опускает плечи, тихо выдыхая, но кулак на груди всё равно сжимает.

— спасибо, — и севшим голосом зовёт их по фальшивому имени, — спасибо.

путешественники цедят:

— только потому что паймон просит.

асмодей спасена, потому что она — их слабость. а ей жалко даже фантики, и ей будет жалко кого угодно, если она узнает их слезливую историю.

— я знаю, — асмо не решается взять пай за руку, пока путешественники смотрят. это точно их разозлит, — она очень сердечна.

путешественники всё равно злятся.

предательница.

любимая, но предательница — она защищает гадину. от обиды хочется пинать камни. большие камни. чтобы от удара становились метеоритами.

асмодей снова всё им испортила.

всё млчу.

старая зарисовка выдержалась достаточно, чтобы я наконец её выложила

+ телеграф #txt

отец иногда жалуется ей на внутренню кухню академии, упоминает определенные осточертелые имена — кандакия их потом слышит от хайтама краешком уха, даже не в их личном разговоре, но в чужой диалог осторожно встревает, не оставляя себе шанса подумать дважды:

— это же те, что...

кандакия росла под опекой представителя интеллигенции из тропического леса, у неё есть замашки, которых нет у других детей пустыни, её речь поставлена чуть иначе, чуть иначе поставлена душа, потому что она полукровка, потому что её отец принёс в аару чужой, непохожий на местный запах ветра на коже. кандакия, может, так открыта к чужакам, потому что она дочь чужака, за которого она порвёт глотки.

он её самый родной в мире чужак.

в последнее время она всё чаще себе об этом напоминает, мысленно сжимает кулаки и делает шаг навстречу его чужацкому миру, от которого открестилась, чьей неполноценной частью долго упрямо-упрямо не хотела быть.

хайтам приглашающим жестом зовёт "профессорскую дочку" к ним за стол, и кандакия щурится с грозным лицом, а потом качает головой, выдыхая, наверное, всё же по-доброму.

— профессорская дочка, — повторяет за ним сайно неопределённым тоном. уже его она толкает локтем в бок, — ого, ты стесняешься?
— совсем нет.

на самом деле — очень.

бывает, нилу чувствует себя не в своей тарелке, когда друзья, как сейчас, обсуждают неизвестную и непонятную ей академию. и для неё это неожиданно, что даже кандакия — мисс-я-съем-песок-ради-аару — в этом разговоре находит своё место, что-то понимает, может что-то сказать.

нилу сказать нечего, она неловко чешет щеку, потому что представители академии приходили к ней в основном за тем, чтобы её как-либо ограничить.

для многих в сумеру академия ассоциируется с контролем, а сама нилу до сих пор помнит как ощущаются на коже зубы цензуры и затягивание ремня на ошейнике. гос аппарат топтал всё, что она считала важным, пренебрежительно относился ко всему, чем она дорожила.

нилу не считает, что её друзья такие, и не думает, что времена остались прежними — люди говорят, что её творчество и она сама для них накрепко стали связаны с революцией и совершенно новой эпохой. нилу от этих слов так смущается, а потом долго о них думает.

раньше она была человеком низшего сорта для тех, кто мог по щелчку пальцев отобрать у неё право танцевать и делиться своим танцем с другими, и ей приходилось считаться с этим, идти на уступки, но продолжать упорствовать, каким бы неуважаемым ни было её дело.

"революция", "новое время", "свобода" — иногда она до сих пор не верит, что театр больше не должен отстаивать себе право на существование.

но... так и есть.

и люди говорят ей, что она для них неразрывно с этими громкими словами связана.

и люди говорят ей, что у их революции такие же алые, как у нилу, волосы.

может, рождённая под сенью зелёной листвы нилу и кандакия, несмело протирающая пороги своего-чужого города, обе в этом новом времени чувствуют себя немного потерянно, немного не в своей тарелке.

крепко сжимать челюсти больше не нужно, больше не нужно за своё место под солнцем держаться, впиваясь ногтями, будто если отпустишь — потеряешь всё.

для нилу большой базар как для кандакии — аару. её дом, её люди, весь её мир.

хайтам, будто читает мысли, им обеим говорит, что границы своего мира можно постепенно расширять, не отказываясь от мира старого.

— паймон как-то обмолвилась, что не может назвать домом только одно место, не может выбрать, где ей роднее, — он выдыхает, кажется, со смешком, — она у нас, получается, гражданка мира.
— the greed they talk about... — заключает сайно.

нилу хихикает, поднимает на кандакию глаза.

может, им нужно поучиться подобной жадности.