М: май, музыка, Москва

В мае Реми пригласили играть в московский клуб. Нет, не в футбол, как подумал пограничник Домодедово, когда узнал о цели визита, а диджеить. Тогда мы жили в Берлине, год как поженились и старались по возможности не разлучаться. Решив что Москва — это вдвойне особая возможность не разлучаться, не просто вместе полетели, а еще и маму из Казахстана на пару дней пригласили.

— Смотри-ка, как совпало: Май, Музыка, Москва! — говорила я.
Реми готовился в дорогу, раскладывал на полу пэчворк из виниловых пластинок и цветную вермишель из проводов.
— Магазин, Молоко, Мавзолей, Мама, — вспоминал он другие русские слова на «М», которые успел к тому моменту выучить.
— Точно, Мама!

В аэропорту, как и полагается, нас встретил представитель организатора — улыбчивая девушка с конским хвостом. Наверное, оттого-то и улыбчивая, что с конским хвостом, думала я. Девушка везла по городу в дорогой машине, интересовалась творческими планами и угощала ледяным кофе. Реми прилежно отвечал, я поддакивала. Казалось, мы были "очень важными персонами". В пробке, однако, стояли, как самые обычные.

В гостинице, вместо того чтобы прилечь, мы то ли от перевозбуждения, то ли от кофе, скинули сумки и пошли гулять по Тверской. Московский полдень смеялся, стекал с балконов, отлетал от витрин, растворялся в шуме автомобильного прибоя. Я импульсивно забегала то в книжный, то в кондитерскую, то в продуктовый, скупала там, все, по чему так сильно скучала в Германии: русскую прозу, пирожные «картошка», селедку. А Реми купил мне нарциссов. Я радовалась, поминутно вдыхала их и ликовала: «Самые чудесные цветы!» Кофеин еще действовал. Позже, стоя на светофоре, обнаружила, что цветы еще и прикладные — они удобно прикладывались к лицу, закрывая собой кусачее солнце.

Вот именно тогда что-то больно кольнуло в глаз. «Ай!» — заорала я. Реми от неожиданности тоже. В моем веке торчало пчелиное жало, а на жале — часть прикрепленных к нему внутренних органов.

С детства боюсь пчел: они меня кусают. Хотя мама говорит, что кусают именно оттого, что боюсь. Но боюсь я, скорее, не самих пчел, а страшную аллергию после их укусов, страшную в прямом смысле: кожа краснеет, и под нее будто закатывается апельсин.
— Только не это! — лепетала я от обиды.
В этот раз под кожу закатывался не апельсин, а грейпфрут, размером со свернувшуюся в клубок чихуахуа.

Но в клуб я все же пошла и даже протанцевала там всю ночь. Девушка с конским хвостом, глядя на опухоль, сочувствовала и… улыбалась.
— Устала? — спрашивала она.
— Ни в одном глазу! — не моргая, отвечала я.

На следующий день из Алматы прилетела мама, обкладывала глаз холодными чайными пакетиками и гладила по голове. А я лежала и вспоминала, как прохладные невесомые лепестки нарциссов касались моих вчерашних век, как на зубах хрустел сахар из «картошки», как голова кружилась от танцев и как за пультом стоял мой серьезный Реми.

И на десерт: наша Лена доступна не только для интервью.
@elena_timokhina - напишите Лене, чтобы обсудить с ней стратегию вашего продвижения.

Велосипед
- Уже? - Валера стоял на пороге высокого крыльца, стараясь не смотреть Алевтине в глаза. Он еле успел вытащить из почтового ящика районную газету и скрутить первой полосой внутрь, пока Алевтина шла открывать. И теперь держал бумажную трубку, будто собирался прихлопнуть муху.
- Что мне теперь? - голос Алевтины, как приглушенное радио, звучал монотонно. - Постоянно перед глазами - почти не сплю.
Они помолчали. Футболка прилипла к спине Валеры, образуя угловатое серое пятно. Алефтина же, будто не замечая жары, куталась в толстый махровый халат. Сквозь открытую дверь виднелся прямоугольник яркой краски на полу.
- Шкаф все-таки забрали? - Валера почесал затылок газетой.
- Слава богу, нашелся покупатель. Остальное... Ваня заказал контейнер и на вокзал отправил. - Алевтина посторонилась, открывая обзор в длинный просторный коридор, где валялись газеты и стояли наволочки, заполненные бельем. - Вернется - эти тюки заберет.
- Как он? - Валера хотел спросить что-то еще, но так и остался с приоткрытым ртом.
- Как? - Алевтина переступила с ноги на ногу. - Дер... дер... - ей скрипом вторили половицы. - Держится. - Глаза Алевтины что-то нашли на потолке.
- Слушай, Аля, - Валера шумно вдохнул, чтобы продолжить фразу, но женщина его опередила.
- Знаю... Не надо... - она сунула руки в карманы, одновременно приподняв плечи. - Они все с ним общались. Наш дом, площадка, садик - рядом же. Оля моя вообще заявила, что он ей нравился - молодой, весёлый. - Алевтина поморгала. - Представляешь такое отцу заявить... Как только Ваня сдержался?
- Ага... Веселее не придумаешь, - Валера с хрустом сжал газету.
Они снова помолчали.
- Не услышала, как она ночью встала. - Алевтина достала руки и поскребла ногтями пергаментную кожу, на тыльной стороне ладони. - И Оля... Из пушки не разбудишь.
- Аля, - Валера уже перенес вес на одну ногу - Алевтина выставила руку.
- Стой! Я не для этого тебя позвала, - она отвернулась и скрылась за открытой дверью.
Валера провел пальцем по шершавой приталке, перевел взгляд на раму окна, где по свежей паутине ловко перебирался паук.
Глухой стук и металлический звон заставили Валеру обернуться: в дверях снова стояла Алевтина, одной рукой придерживая розовый двухколесный велосипед.
- Нет! - Голос Валеры взвился, как в момент автомобильной аварии, но сразу перешёл на шепот. - Я не возьму!
- Перестань! - настойчивым тоном, глядя в себя, произнесла Алевтина. - Яна на нем и месяца не каталась. А твоей Маше он очень понравился: говорила, что попросит такой же, и будут они, как сестры, на одинаковых ездить.
- Не попросила...
- Валер, я не буду продавать - когда мне?
Валера молчал, постукивая газетой по бедру.
- Тут еще в корзине кукла, - Алевтина достала рыжую Барби и помахала. - Её я с ней положила, - она перевела дыхание, - а этой всегда Маша играла.
Ещё одна пауза прервалась жужжанием мухи, бьющейся о стекло. Валера вздрогнул:
- Хотел бы я искренне тебя поблагодарить...
- Понимаю, Валер... - Алевтина неловким движением, задевая дверь, выкатила велосипед. - Приходите вечером на вокзал. Поезд в семь.  
- И куда вы?
- В Ростов, к сестре. Не могу я сейчас по-другому…


Плотный мужчина в мокрой футболке и льняных штанах неуклюже катил по улице розовый велосипед. У мусорного контейнера он остановился и выбросил газету. Бумага медленно развернулась, не встречая сопротивления. Первая полоса жирными буквами кричала: "Сторож детского сада, признанный виновным в убийстве шестилетней Яны Михальцовой, направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу".