CK F17 by Raf Simons: https://goo.gl/U7RvBd

Классно, что «Медуза» поднимает тему школьной травли.

Я учился в хорошей петербургской матшколе: не в тройке, но в десятке лучших школ города точно.

Пятый класс был сборным, туда брали не столько местных, сколько самых сильных детей из полумиллионного района. Почти никто никого не знал, у нас был новый классный руководитель. Мы притирались друг к другу год, кто-то сразу вылетел, а в шестом классе появились новенькие. Среди них была Юля — замкнутая, бедно одетая, с акне, обычная девочка. Как я понимаю сейчас, она с самого начала была обречена стать жертвой травли; странно, что этого не смогла предусмотреть наша классная.

Несколько активных ребят постоянно смеялись над юлиной внешностью, дразнили и переиначивали её слова, делали мелкие гадости; от травли она сбегала в женский туалет. Остальной класс наблюдал за этим, но не вмешивался: никто не хотел заступиться за неклассную девочку и самому стать неклассным. Я тоже молчал: я сам был маргиналом, статус отличника принес мне дивиденды уже в старшей школе. Однажды Юля допустила какую-то оплошность, и к ней прилипла новая кличка: в классе ее больше не называли Юлей, только Эклером. Через год Юля перешла в другую школу. Пару раз я мельком видел её на городских олимпиадах.

С годами я просто забыл эту историю. Свой первый эклер в жизни я съел в двадцать с чем-то лет, и тогда же вспомнил, что у нас в классе когда-то была девочка Эклер, над которой издевались (наверно, я и не ел так долго эклеры, потому что в глубине души связывал их с чем-то постыдным). В любом случае, я правда не помню деталей: носила она очки или нет? а она точно пришла к нам в шестом классе? или в седьмом? или даже в пятом? а что за оплошность она совершила? может, она была неуклюжей и уронила коробку с эклерами? или сказала что-то не то?

Поиск по ее имени выдает несколько давних ссылок: вот она в числе победителей олимпиады по математике за N-й класс (в списке нахожу и свое имя, и имена моих будущих одногруппников по матмеху), а вот она сдала вступительный экзамен по физике в университет. Значит, я не выдумал это все для собственного успокоения: она и правда перешла в более престижную гимназию, и потом я еще раз встречал ее. Поиск по соцсетям не дает результатов, но я и не упорствую. Надеюсь, у нее все теперь хорошо.

Ребята, которые смеялись над Юлей, давно выросли в примерных граждан. Оба ответственные мужчины, у обоих уже семьи, и у каждого свое дело, которое они прилежно делают. Скорее всего они как и я просто забыли об этих событиях — так бывает. Дети злые, а взрослые иногда просто не помнят, какими они были раньше.

Я мог вступиться за Юлю тогда, но не сделал этого, и бесполезно об этом думать. Но теперь меня мучает вопрос: а не забыл ли я чего-то еще в своей жизни? Я часто ощущал себя изгоем и жертвой, но что если я сам был агрессором?

Как мы помним из «Капитала в XXI веке» Тома Пикетти, глобальный уровень экономического неравенства последние 30 лет растет, и в дальней перспективе нас ждет еще большая концентрация сверхбогатства в руках сверхменьшинства, а также обеднение, размывание и исчезновение современного среднего класса. Богатые станут богаче, бедные беднее, а демократия, которая и зиждется на крепком среднем классе, начнет расшатываться (привет Трампу, дальше будет весело и страшно).

Репортаж Wired с конференции, посвященной этической стороне развития искусственного интеллекта, лишь усугубляет картину:

In the US, the number of manufacturing jobs peaked in 1979 and has steadily decreased ever since. At the same time, manufacturing has steadily increased, with the US now producing more goods than any other country but China. Machines aren’t just taking the place of humans on the assembly line. They’re doing a better job. And all this before the coming wave of AI upends so many other sectors of the economy. “I am less concerned with Terminator scenarios,” MIT economist Andrew McAfee said on the first day at Asilomar. “If current trends continue, people are going to rise up well before the machines do.”

McAfee pointed to newly collected data that shows a sharp decline in middle class job creation since the 1980s. Now, most new jobs are either at the very low end of the pay scale or the very high end. He also argued that these trends are reversible, that improved education and a greater emphasis on entrepreneurship and research can help feed new engines of growth, that economies have overcome the rise of new technologies before. But after his talk, in the hallways at Asilomar, so many of the researchers warned him that the coming revolution in AI would eliminate far more jobs far more quickly than he expected.

Indeed, the rise of driverless cars and trucks is just a start. New AI techniques are poised to reinvent everything from manufacturing to healthcare to Wall Street. In other words, it’s not just blue-collar jobs that AI endangers. “Several of the rock stars in this field came up to me and said: ‘I think you’re low-balling this one. I think you are underestimating the rate of change,'” McAfee says.

В общем, развитие технологий добьет средний класс еще быстрее, чем можно было представить. XXI век будет суперинтересным временем для жизни; другое дело, что читать мрачный киберпанковый роман все-таки приятнее, чем быть его героем.

Гонконг, аксонометрия Захи Хадид, 1982.

Павелецкая площадь в 2020 году, проект бюро WALL.

Самый интересный из молодых российских архитекторов — Рубен Аракелян: он учился в МАРХИ, потом работал у Юрия Григоряна в «Меганоме», а два года назад вместе с бывшим одногруппником Айком Навасардяном основал бюро WALL (у них классный инстаграм со схемами и макетами проектов).

Прошлым летом WALL построили павильон «Умный город» на ВДНХ — экспозиция так себе (буквально выставка IT-достижений мэрии), а само здание интересное: минималистичное, отделанное бетонными плитами с барельефами в виде микросхем.

Сейчас WALL занимаются проектом реконструкции Павелецкой площади: где-то к 2020 году там появится новый терминал «Аэроэкспресса», перед вокзалом разобьют парк с модненькими параметрическими кривыми, а все коммерческие функции запихнут на шесть подземных уровней. Круто.

📹📹📹

Аня Сотникова и Артем Макарский недавно завели великий и уже культовый канал @nevergoodenough, в котором они рассказывают о кино почти каждый день (и при этом вообще ни на что не претендуют, что просто топ). Если вам надоел Антон Долин, вы знаете, что нужно сделать.

Бьярке Ингельс в Филадельфии.

В своих «Цюрихских лекциях» Зебальд немного проговаривается на тему поэта и поэзии и признается, что хочет «хотя бы отчасти понять, каким образом индивидуальная, коллективная и культурная память обращаются с опытом, превышающим предельную нагрузку».

Хотим мы того или нет, но биография каждого из нас и практически любого окружающего предмета — всё имеет некоторые точки пересечения с прошлым, подчас трагическим. Провинциальная мостовая может быть причудливым образом одновременно связана с колониальной политикой в Конго и расстрелом членов Ирландской республиканской армии, а парк, в котором много лет соседи выгуливают собак, — с бомбардировкой немецких городов.

Границы между живыми и мертвыми не запечатаны герметично — и отсюда рождается следующая важная установка Зебальда: писатели (а не историки или социальные ученые) несут ответственность за сохранение коллективной памяти, потому что именно литература способна дать голос мертвым и поместить их в культурный фон.

Обратите внимание на хорошую заметку Виталия Васильченко о жизни и, кхм, творчестве Зебальда для тех, кто только услышал об «Аустерлице» и «Кольцах Сатурна». Виталий пишет в @sturmdrang, и это один из моих самых любимых каналов.

В первой половине XVII века в маленьком рыбацком городе Вардё на самом севере Норвегии прошло полторы сотни процессов против ведьм. По решению гражданского суда 91 человека сожгли за колдовство — в основном были убиты мужчины-саамы и женщины-норвежки.

В начале XXI века на месте казней в Вардё Петер Цумтор создал мемориал сожженным ведьмам в виде протяженной галереи с 91 окном. А рядом с ним разместилась последняя инсталляция Луиз Буржуа — окруженный зеркалами стул, из которого вырываются языки пламени.

Ирония в том, что мемориал построили в рамках правительственной программы по развитию туристических маршрутов Норвегии для привлечения внимания путешественников к северной провинции.

Петер Цумтор в Вардё, 2011.

А в прошлом году Петер Цумтор открыл небольшой музей заброшенной цинковой шахты в долине Алльманаювет рядом с городом Сёуда.

Это тоже часть программы по развитию туристических маршрутов Норвегии. Цумтор занимался скромным проектом 15 лет; чтобы отразить тяжелый и опасный быт шахтеров, он поставил грубые черные павильоны музея, кафе и туалетов на высоких сосновых сваях над ущельем.

Классно, что в Норвегии работает подобная программа (и плохо, что ее нет в России). Но есть в этом проекте и прямой расчет: кому интересны горняки, которые добывали цинк сотню лет назад? В общем, никому. А вот архитектурный минимализм Петера Цумтора очень привлекателен для туристов.

Написал вчера про Цумтора и весь день мучился от резкости и неточности формулировки: «Есть в этом проекте и прямой расчет: кому интересны горняки, которые добывали цинк сотню лет назад? В общем, никому. А вот архитектурный минимализм Петера Цумтора очень привлекателен для туристов».

А смущает меня вот что.

Петер Цумтор — живой гений, притцкеровский лауреат и любимый архитектор молодых студентов МАРХИ. А главное — масштабный художник с очень ярко выраженным стилем. Музей заброшенной цинковой шахты — скромный проект, и хотя он расположен не в родных архитектору швейцарских горах, а Норвегии, все это выглядит как типичное цумторовское пространство.

Это, с одной стороны, классно (потому что Цумтор и правда человек с выдающимся вкусом), а, с другой стороны, появляется тонкий этический момент: имя архитектора привлекает внимание к теме авторской рефлексии, но не отодвигает ли его фигура и самобытный стиль саму эту тему на второй план, не подавляет ли ее? Если смотреть через оптику медиа, то да, для меня подавляет: наверно интересно, что в норвежской Сёуде сто лет назад добывали цинк, и горное дело запустило экономическое развитие региона, но съездить туда хочется именно из-за имени архитектора. И еще из-за видов, конечно.

Миллион раз смотрел великий клип Tame Impala «The Less I Know The Better» и не мог понять, что же меня в нем сводит с ума.

Оказалось — разноцветная плитка на стене спортивного зала: подобный рисунок можно встретить, например, во Дворце Пионеров на Воробьевых горах. Клип снимали в Барселоне; игру с плиткой я еще как минимум видел в стокгольмском метро, да и вообще это распространенный модернистский прием.

И это важно: очень многие вещи, которые воспринимаются как часть сугубо советского быта, на самом деле общемодернистские, лишенные затхлого идеологического налета. В конце концов, старая плитка ёлочкой не должна ассоциироваться с плохой советской столовой, побитой посудой и гнутыми алюминиевыми ложками, а стеклоблоки — с убогими привокзальными туалетами. Одно из достижений Рема Колхаса в «Гараже» как раз в том, что он десоветизировал архитектурный образ 1960-х.

Самая красивая станция метро — вот эта, Вильгельм-Лойшнер-платц в Лейпциге. Швейцарец Макс Дудлер вообще очень хороший минималист (если вы были в Берлине, то точно проезжали на электричке мимо его библиотеки Якоба и Вильгельма Гримм у Фридрихштрассе), а тут он ограничился бетоном и стеклоблоками, за которыми установлены светильники. Проект был придуман еще в 1997 году, но новую линию метро под центром Лейпцига копали так долго, что открытие станции состоялось только в 2013 году. Сейчас постмодернизм, деконструктивизм и даже хай-тек 1990-х кажутся банально outdated, а эта станция — нет, потрясающе вневременная штука.