XXI vs XIX века в Перми. Фото Валерия Нистратова: https://valerinistratov.com
Ник Ханнес путешествовал по постсоветскому пространству в конце 2000-х: https://www.nickhannes.be/red-journey.html
Ха-ха-ха: осенью, когда я узнал, что Тимати скоро открывает свой барбершоп, сразу пошутил, что нужно нужно устроить баттл барбершопов и отправить близнецов стричься и к Тимати, и к Гуфу (тот запустил свое место в 2015 году).
Я-то пошутил, а Кристина взяла и сделала материал, супер. Спойлер: стригут лучше у Тимати.
Я-то пошутил, а Кристина взяла и сделала материал, супер. Спойлер: стригут лучше у Тимати.
По поводу московского троллейбуса, споры о будущем которого идут как минимум последний год, то затихая, то вновь разгораясь, важно осознать одну вещь: через 10-15 лет никаких троллейбусов в Москве скорее всего не будет.
Причины две (ну, кроме той, что троллейбусную инфраструктуру можно снести, а землю отдать под застройку):
1. Парк троллейбусов дряхлеет, и его невозможно не то что обновить, но хотя бы поддерживать на нынешнем уровне. Российская троллейбусная промышленность в упадке, на заводах в полуручном режиме собирают единичные машины. Зарубежные аналоги тоже не купить: троллейбус — это транспорт преимущественно социалистических стран, в западных мегаполисах троллейбусные маршруты убили на волне автомобилизации еще в 1960-е годы. Зато за рубежом можно купить трамваи и современные дизельные автобусы.
2. Глобальная цель департамента транспорта в том, чтобы унифицировать и стандартизировать городские перевозки. История с перезапуском маршруток показывает, что город создаёт единый интерфейс для пассажиров: условно говоря, у тебя есть карта «Тройка», по которой ты можешь ездить в одинаковых синих автобусах с вайфаем. А кому эти автобусы принадлежат — городу или частному бизнесу — для пассажира вопрос десятый, и поэтому проще все отдать на аутсорс. Автобусные маршруты можно отдать на аутсорс, а троллейбусы легче убить.
🚎🚎🚎
Причины две (ну, кроме той, что троллейбусную инфраструктуру можно снести, а землю отдать под застройку):
1. Парк троллейбусов дряхлеет, и его невозможно не то что обновить, но хотя бы поддерживать на нынешнем уровне. Российская троллейбусная промышленность в упадке, на заводах в полуручном режиме собирают единичные машины. Зарубежные аналоги тоже не купить: троллейбус — это транспорт преимущественно социалистических стран, в западных мегаполисах троллейбусные маршруты убили на волне автомобилизации еще в 1960-е годы. Зато за рубежом можно купить трамваи и современные дизельные автобусы.
2. Глобальная цель департамента транспорта в том, чтобы унифицировать и стандартизировать городские перевозки. История с перезапуском маршруток показывает, что город создаёт единый интерфейс для пассажиров: условно говоря, у тебя есть карта «Тройка», по которой ты можешь ездить в одинаковых синих автобусах с вайфаем. А кому эти автобусы принадлежат — городу или частному бизнесу — для пассажира вопрос десятый, и поэтому проще все отдать на аутсорс. Автобусные маршруты можно отдать на аутсорс, а троллейбусы легче убить.
🚎🚎🚎
Heart of Moscow сделали новый значок с домом Наркомфина (видимо, готовится серия про конструктивизм) для проекта «Москва глазами инженера»: https://goo.gl/LV0dTh
А вот рассказ основателя «Москвы глазами инженера» Айрата Багаутдинова о доме Наркомфина: одну из бывших жилых ячеек он арендовал под лекторий и сделал в ней ремонт по цветовым гайдлайнам Гинзбурга.
The Village
Я живу в доме Наркомфина
The Village рассказывает о жизни в самых известных и необычных домах Москвы и Санкт-Петербурга
Знаете, что все будут обсуждать через полгода? Музей «Лувр Абу-Даби».
Пока в Дубае строили деловой центр, в соседнем Абу-Даби запустили проект культурного: на острове Саадият появится новый район со зданиями музеев и культурных учреждений работы Жана Нувеля, Фрэнка Гери, Нормана Фостера, Тадао Андо и бюро Захи Хадид. Нувель впереди всех: почти десятилетнее строительство его «Лувра Абу-Даби» близится к завершению, в то время как другие здания даже не начали возводить.
Новый проект — такой условный арабский хай-тек (вполне узнаваемый Нувель, привет Музею арабского мира в Париже и башне в Дохе). Выглядит все так, словно на восточный городок приземлилась летающая тарелка: на несколько десятков прямоугольных залов установлен 180-метровый купол с отверстиями, которые пропускают свет и вместе с окружающими бассейнами работают как огромный кондиционер. В результате будущие посетители музея а) сойдут с ума от красивой игры света и тени, б) ощутят прохладу оазиса под куполом.
«Лувр Абу-Даби» продвигается как место диалога между востоком и западом, но скорее все это выглядит как дорогая игрушка эмира: эмират Абу-Даби заплатил французскому правительству 500 миллионов долларов за имя и еще 750 миллионов за консалтинг и наполнение музея. В XXI веке западная цивилизация — это франшиза, и если у тебя много денег, ты сможешь купить себе даже немного Лувра.
Пока в Дубае строили деловой центр, в соседнем Абу-Даби запустили проект культурного: на острове Саадият появится новый район со зданиями музеев и культурных учреждений работы Жана Нувеля, Фрэнка Гери, Нормана Фостера, Тадао Андо и бюро Захи Хадид. Нувель впереди всех: почти десятилетнее строительство его «Лувра Абу-Даби» близится к завершению, в то время как другие здания даже не начали возводить.
Новый проект — такой условный арабский хай-тек (вполне узнаваемый Нувель, привет Музею арабского мира в Париже и башне в Дохе). Выглядит все так, словно на восточный городок приземлилась летающая тарелка: на несколько десятков прямоугольных залов установлен 180-метровый купол с отверстиями, которые пропускают свет и вместе с окружающими бассейнами работают как огромный кондиционер. В результате будущие посетители музея а) сойдут с ума от красивой игры света и тени, б) ощутят прохладу оазиса под куполом.
«Лувр Абу-Даби» продвигается как место диалога между востоком и западом, но скорее все это выглядит как дорогая игрушка эмира: эмират Абу-Даби заплатил французскому правительству 500 миллионов долларов за имя и еще 750 миллионов за консалтинг и наполнение музея. В XXI веке западная цивилизация — это франшиза, и если у тебя много денег, ты сможешь купить себе даже немного Лувра.
ArchDaily
In Progress: Louvre Abu Dhabi / Jean Nouvel
Completed in 2016 in Abu Dhabi, United Arab Emirates. Images by TDIC. All climates like exceptions. Warmer when it is cold. Cooler in the tropics. People do not resist thermal shock well. Nor do works of art. Such...
А вот документалка о творческом процессе и последних проектах Нувеля; «Лувр Абу-Даби» там тоже есть.
Vimeo
Jean Nouvel: Reflections
This is "Jean Nouvel: Reflections" by Altimeter Films on Vimeo, the home for high quality videos and the people who love them.
Мне очень нравится герб Северной Кореи, потому что это такой фокус с последующим саморазоблачением. На этом гербе изображена гидроэлектростанция Сапунг. Можно подумать, что эта электростанция — символ успехов социалистической экономики, но нет, ее вообще построили японские оккупационные власти в конце 1930-х годов, когда никакой КНДР и в планах не было.
Этот герб — наглядная иллюстрация того, что тоталитарные и авторитарные режимы любят приписывать себе чужие достижения. Но также и того, что очень часто мы сами приписываем некоторым людям определяющую роль в тех событиях и явлениях, которые на самом деле являются общим местом.
Самый наглядный пример — перед носом. Имя Сергея Собянина уже намертво ассоциируется с развитием общественных пространств, но в международном контексте его действия — обыденность (наоборот, было бы странно, если мэр глобального мегаполиса в 2010-е годы не думал бы об этих чертовых общественных пространствах).
Более того, если бы в 2010 году мэром Москвы стал не Собянин, а условный Иван Иванов, он сделал бы то же самое. Шесть лет назад обновленной московской администрации в первую очередь нужно было как-то отделить себя от образа Лужкова и предложить горожанам новую этику и эстетику; они воспользовались международным опытом в парке Горького. Эксперимент оказался удачным, и тактическое решение за пару лет превратилось в стратегию. (А потом оказалось, что эстетика вышла и правда новой, а этика так и осталась старой, но это уже совсем другая история.)
Этот герб — наглядная иллюстрация того, что тоталитарные и авторитарные режимы любят приписывать себе чужие достижения. Но также и того, что очень часто мы сами приписываем некоторым людям определяющую роль в тех событиях и явлениях, которые на самом деле являются общим местом.
Самый наглядный пример — перед носом. Имя Сергея Собянина уже намертво ассоциируется с развитием общественных пространств, но в международном контексте его действия — обыденность (наоборот, было бы странно, если мэр глобального мегаполиса в 2010-е годы не думал бы об этих чертовых общественных пространствах).
Более того, если бы в 2010 году мэром Москвы стал не Собянин, а условный Иван Иванов, он сделал бы то же самое. Шесть лет назад обновленной московской администрации в первую очередь нужно было как-то отделить себя от образа Лужкова и предложить горожанам новую этику и эстетику; они воспользовались международным опытом в парке Горького. Эксперимент оказался удачным, и тактическое решение за пару лет превратилось в стратегию. (А потом оказалось, что эстетика вышла и правда новой, а этика так и осталась старой, но это уже совсем другая история.)
В России известен проект Лорана Кроненталя «Воспоминания о будущем», рассказывающий о жизни в необычных домах в пригородах Парижа. Проект скорее печальный: эффектные здания когда-то были символами прогресса, а сейчас пришли в упадок и состарились, как и их жители — обычные французские старики, чья молодость выпала на 1968 год.
Я решил узнать, как появились эти здания, и в ноябре, находясь в Париже, специально увидел их все своими глазами. История этих домов оказалась удивительно знакомой.
В середине 1950-х годов во Франции началось массовое строительство так называемых «больших ансамблей», или, говоря русским языком, спальных микрорайонов. Они должны были разрешить послевоенный жилищный кризис, и пока на юге Москвы пятиэтажками застраивали Черемушки, к северу от Парижа из все тех же пятиэтажек возводили Сарсель.
Сарсель и другие французские микрорайоны первой волны имели довольно скучные планировки, напоминающие микросхемы: параллельные и перпендикулярные ряды типовых домов, длинные пятиэтажки разбавлены точечными башнями, кое-где оставлены лакуны для будущих общественных зданий, которые в итоге так и не построили (привет Купчину и десяткам других спальных районов бывшего СССР). Уже к середине 1960-х стало ясно, что так дело не пойдет, а городская среда должна быть более живой.
Как это сделать? Из нашего времени ответ кажется предсказуемым, но было предложено насыщать новые микрорайоны общественными пространствами: пешеходными зонами, домами культуры, детскими, спортивными и социальными центрами — в общем, всем тем, что должно подталкивать местных жителей к совместным активностям и создавать общекультурную повестку района. (Кстати, если вы, гуляя по эспланаде Дефанса, удивлялись, зачем там так много скульптур, то знайте, что это тоже следствие этой политики.)
В общем, со временем «большие ансамбли» становились сложнее и разнообразнее, а на смену скучным прямоугольным коробкам постепенно пришли и брутализм, и постмодернизм. В теории все классно, да? Да, а на практике парижские спальные районы с каждым годом становились объектом все большей критики.
Недостаток социальной инфраструктуры и плохая транспортная доступность к началу 1980-х годов усугубились деиндустриализацией пригородов, отсутствием рабочих мест, оттоком обеспеченных жителей и притоком мигрантов. Все это привело к появлению бедных гетто. Если в 1960-е годы Годар снимал многоэтажки Ла-Курнёв в своем фильме «Две или три вещи, которые я знаю о ней» как символ современного Парижа, то всего двадцать лет спустя их начали взрывать как градостроительную ошибку.
Можно подумать, что Кроненталь критически изображает микрорайоны в духе «Ненависти» Матьё Кассовица и другого французского кино, но вообще наоборот: он воспевает их.
Башни Айо и «Шашки» в Дефансе, «Пространства Абраксас» и «Арена Пикассо» в Нуази-ле-Гран, «Органы Фландрии» в XIX округе и другие упомянутые в проекте здания — это последняя волна спальных районов, построенных на рубеже 1970-1980-х годов и более-менее благополучных; не обычные пятиэтажки, а что-то типа французского Северного Чертанова. Кроненталь очарован утопическими образами, и это очарование сродни моде на советский модернизм.
Я решил узнать, как появились эти здания, и в ноябре, находясь в Париже, специально увидел их все своими глазами. История этих домов оказалась удивительно знакомой.
В середине 1950-х годов во Франции началось массовое строительство так называемых «больших ансамблей», или, говоря русским языком, спальных микрорайонов. Они должны были разрешить послевоенный жилищный кризис, и пока на юге Москвы пятиэтажками застраивали Черемушки, к северу от Парижа из все тех же пятиэтажек возводили Сарсель.
Сарсель и другие французские микрорайоны первой волны имели довольно скучные планировки, напоминающие микросхемы: параллельные и перпендикулярные ряды типовых домов, длинные пятиэтажки разбавлены точечными башнями, кое-где оставлены лакуны для будущих общественных зданий, которые в итоге так и не построили (привет Купчину и десяткам других спальных районов бывшего СССР). Уже к середине 1960-х стало ясно, что так дело не пойдет, а городская среда должна быть более живой.
Как это сделать? Из нашего времени ответ кажется предсказуемым, но было предложено насыщать новые микрорайоны общественными пространствами: пешеходными зонами, домами культуры, детскими, спортивными и социальными центрами — в общем, всем тем, что должно подталкивать местных жителей к совместным активностям и создавать общекультурную повестку района. (Кстати, если вы, гуляя по эспланаде Дефанса, удивлялись, зачем там так много скульптур, то знайте, что это тоже следствие этой политики.)
В общем, со временем «большие ансамбли» становились сложнее и разнообразнее, а на смену скучным прямоугольным коробкам постепенно пришли и брутализм, и постмодернизм. В теории все классно, да? Да, а на практике парижские спальные районы с каждым годом становились объектом все большей критики.
Недостаток социальной инфраструктуры и плохая транспортная доступность к началу 1980-х годов усугубились деиндустриализацией пригородов, отсутствием рабочих мест, оттоком обеспеченных жителей и притоком мигрантов. Все это привело к появлению бедных гетто. Если в 1960-е годы Годар снимал многоэтажки Ла-Курнёв в своем фильме «Две или три вещи, которые я знаю о ней» как символ современного Парижа, то всего двадцать лет спустя их начали взрывать как градостроительную ошибку.
Можно подумать, что Кроненталь критически изображает микрорайоны в духе «Ненависти» Матьё Кассовица и другого французского кино, но вообще наоборот: он воспевает их.
Башни Айо и «Шашки» в Дефансе, «Пространства Абраксас» и «Арена Пикассо» в Нуази-ле-Гран, «Органы Фландрии» в XIX округе и другие упомянутые в проекте здания — это последняя волна спальных районов, построенных на рубеже 1970-1980-х годов и более-менее благополучных; не обычные пятиэтажки, а что-то типа французского Северного Чертанова. Кроненталь очарован утопическими образами, и это очарование сродни моде на советский модернизм.
Если вам хочется увидеть по-настоящему странное дерьмо, то нужно садиться на RER и из Парижа ехать на восток, в Нуази-ле-Гран: именно там находятся «Пространства Абраксас» Рикардо Бофилла и «Арена Пикассо» Мануэля Нуньес-Яновского из фотопроекта «Воспоминание о будущем».
Нуази-ле-Гран — локальный центр восточных пригородов, продукт программы децентрализации Парижа. Ты едешь на скоростной электричке по типичной сабербии с частными домами в один-два этажа, потом поезд ныряет под землю и останавливается на темной станции метро. Из метро пойдешь налево — по переходу попадешь на нижний уровень торгового центра, направо — и по разбитой железобетонной лестнице со следами мочи выйдешь на заваленную мусором бетонную эспланаду. Рядом с ней огромный пруд, а еще гостиницы, офисы и жилые многоэтажки 1970-1980-х годов. В общем, все это могло бы выглядеть как современный спальный район Москвы, если бы не здания двух каталонских архитекторов.
Бофиллу и Нуньес-Яновскому нужно было избавиться от скуки типовых прямоугольных домов, все равно используя сборный железобетон. В результате у них получились такие псевдоисторические многоэтажки: «Пространства Абраксас» отсылают к античному театру, а «Арена Пикассо» к готике (сама круглая форма башен — постмодернистская роза). При этом на картинках здания выглядят неожиданно, а в жизни, когда приглядываешься к деталям, скорее комично: несмотря на намеренную постмодернистскую вычурность, это все равно панельки, такое социальное жилье для не самых обеспеченных горожан.
К тому же с «Пространствами Абраксас» вышла парадоксальная штука. Здание не то что не выглядит дружелюбно, оно напоминает деформированную сталинку из ночного кошмара, огромную декорацию какого-нибудь фильма о жизни в тоталитарном обществе. «Абраксас» сдали в 1983 году, а уже через год Терри Гиллиам использовал его для съемок пары сцен «Бразилии». А пару лет назад «Абраксас» снимали в финальной серии «Голодных игр» — там микрорайон изображал полицейский Капитолий.
Интересно еще вот что. В 1980-е годы, на пике моды на постмодернизм, Бофилл и Нуньес-Яновский построили кучу подобного жилья в Европе — прошлым летом я даже видел полукилометровую лежачую арку Бофилла в Стокгольме; в масштабе и общем градусе безумия угадывалась рука мастера. А уже к концу 1990-х годов все это на Западе стало никому особо не нужно.
Зато стало нужно в России. В последнее десятилетие у Рикардо Бофилла было несколько проектов в Москве и Петербурге, а сейчас он среди прочего рисует фасады для типовых многоэтажек московского ДСК-1. А свободно говорящий по-русски Мануэль Нуньес-Яновский (он провел детство в Одессе — его семья уехала из Испании во время гражданской войны) собирается построить в Крыму завод сборного железобетона и дальше фигачить из него псевдоисторическое жилье. В общем, никого время не щадит.
Нуази-ле-Гран — локальный центр восточных пригородов, продукт программы децентрализации Парижа. Ты едешь на скоростной электричке по типичной сабербии с частными домами в один-два этажа, потом поезд ныряет под землю и останавливается на темной станции метро. Из метро пойдешь налево — по переходу попадешь на нижний уровень торгового центра, направо — и по разбитой железобетонной лестнице со следами мочи выйдешь на заваленную мусором бетонную эспланаду. Рядом с ней огромный пруд, а еще гостиницы, офисы и жилые многоэтажки 1970-1980-х годов. В общем, все это могло бы выглядеть как современный спальный район Москвы, если бы не здания двух каталонских архитекторов.
Бофиллу и Нуньес-Яновскому нужно было избавиться от скуки типовых прямоугольных домов, все равно используя сборный железобетон. В результате у них получились такие псевдоисторические многоэтажки: «Пространства Абраксас» отсылают к античному театру, а «Арена Пикассо» к готике (сама круглая форма башен — постмодернистская роза). При этом на картинках здания выглядят неожиданно, а в жизни, когда приглядываешься к деталям, скорее комично: несмотря на намеренную постмодернистскую вычурность, это все равно панельки, такое социальное жилье для не самых обеспеченных горожан.
К тому же с «Пространствами Абраксас» вышла парадоксальная штука. Здание не то что не выглядит дружелюбно, оно напоминает деформированную сталинку из ночного кошмара, огромную декорацию какого-нибудь фильма о жизни в тоталитарном обществе. «Абраксас» сдали в 1983 году, а уже через год Терри Гиллиам использовал его для съемок пары сцен «Бразилии». А пару лет назад «Абраксас» снимали в финальной серии «Голодных игр» — там микрорайон изображал полицейский Капитолий.
Интересно еще вот что. В 1980-е годы, на пике моды на постмодернизм, Бофилл и Нуньес-Яновский построили кучу подобного жилья в Европе — прошлым летом я даже видел полукилометровую лежачую арку Бофилла в Стокгольме; в масштабе и общем градусе безумия угадывалась рука мастера. А уже к концу 1990-х годов все это на Западе стало никому особо не нужно.
Зато стало нужно в России. В последнее десятилетие у Рикардо Бофилла было несколько проектов в Москве и Петербурге, а сейчас он среди прочего рисует фасады для типовых многоэтажек московского ДСК-1. А свободно говорящий по-русски Мануэль Нуньес-Яновский (он провел детство в Одессе — его семья уехала из Испании во время гражданской войны) собирается построить в Крыму завод сборного железобетона и дальше фигачить из него псевдоисторическое жилье. В общем, никого время не щадит.
Telegram
Luxury Problems
«Пространства Абраксас», Нуази-ле-Гран. Архитектор Рикардо Бофилл, 1983.
Ну и чтобы закрыть для себя тему парижских спальных районов, расскажу и про башни Айо.
Эмиль Айо с середины 1950-х до середины 1970-х построил в пригородах Парижа целых четыре микрорайона: один на севере, один на юге, один далеко на западе, а последний поближе, в студенческом Нантере, прямо на задворках Дефанса. Всего башен Айо 18, из них две высотки по 100 метров, а остальные здания в 2-3 раза ниже. Раньше их можно было увидеть прямо от большой арки Дефанса, но в последние несколько лет деловой район шагнул дальше, и теперь новые офисы заслоняют жилье.
Айо любил две вещи: он предпочитал криволинейные поверхности прямым углам и старался почаще размещать около жилых зданий скульптуры, — все это, на его взгляд, здорово оживляло среду. В своем последнем проекте в Нантере архитектор дошел до предела и превратил в произведение искусства весь микрорайон. Во дворе насыпали рельеф, напоминающий песчаные дюны. А фасады криволинейных башен выложили разноцветной плиткой, чтобы имитировать движение облаков по небу. Айо хотелось, чтобы у стороннего наблюдателя терялось ощущение границ земли и зданий, а дома как бы растворялись в воздухе.
(Кстати, подобную штуку в середине 2000-х успешно провернул Жан Нувель с башней «Агбар» в Барселоне. Но только у Нувеля были современные технологии, а у Айо нет, поэтому в жизни башни Айо выглядят так себе. Тем более, что за ними, кажется, никто не ухаживает.)
Это скорее хорошая история: башни в Нантере — вполне себе парижская достопримечательность; съездите и посмотрите, это несложно. А плохая история ниже.
Айо застроил Шантлуп-Ле-Винь, западный пригород Парижа. Знаете, чем известен этот пригород? Именно в нем Матьё Кассовиц и снимал «Ненависть». А еще по проекту Айо возвели спальник La Grande Borne (то есть «Большой отбойник») в южном пригороде Гриньи. Этот микрорайон еще интереснее: он граничит с самой большой в Европе тюрьмой «Флери-Мерожи» (скоро, впрочем, она уступит первое место «Крестам-2»); в La Grande Borne половина жителей — безработные; наконец, именно в Гриньи впервые стали стрелять в полицейских во время массовых беспорядков осени 2005 года.
В чем же дело? Чем эти проекты хуже башен в Нантере? Ничем: просто и Шантлуп-Ле-Винь, и Гриньи — труднодоступные окраины; чтобы доехать от них до Лувра, нужно потратить по полтора часа. Это и спровоцировало появление гетто.
На архитектуру часто возлагаются очень большие надежды (или наоборот ее объявляют причиной всех проблем), но на самом деле она никого не спасает и не проклинает, а лишь даёт обществу определенные возможности. В конце концов, парижские спальные районы не виноваты, что их жители сидят без работы: в этом виноваты другие люди.
Эмиль Айо с середины 1950-х до середины 1970-х построил в пригородах Парижа целых четыре микрорайона: один на севере, один на юге, один далеко на западе, а последний поближе, в студенческом Нантере, прямо на задворках Дефанса. Всего башен Айо 18, из них две высотки по 100 метров, а остальные здания в 2-3 раза ниже. Раньше их можно было увидеть прямо от большой арки Дефанса, но в последние несколько лет деловой район шагнул дальше, и теперь новые офисы заслоняют жилье.
Айо любил две вещи: он предпочитал криволинейные поверхности прямым углам и старался почаще размещать около жилых зданий скульптуры, — все это, на его взгляд, здорово оживляло среду. В своем последнем проекте в Нантере архитектор дошел до предела и превратил в произведение искусства весь микрорайон. Во дворе насыпали рельеф, напоминающий песчаные дюны. А фасады криволинейных башен выложили разноцветной плиткой, чтобы имитировать движение облаков по небу. Айо хотелось, чтобы у стороннего наблюдателя терялось ощущение границ земли и зданий, а дома как бы растворялись в воздухе.
(Кстати, подобную штуку в середине 2000-х успешно провернул Жан Нувель с башней «Агбар» в Барселоне. Но только у Нувеля были современные технологии, а у Айо нет, поэтому в жизни башни Айо выглядят так себе. Тем более, что за ними, кажется, никто не ухаживает.)
Это скорее хорошая история: башни в Нантере — вполне себе парижская достопримечательность; съездите и посмотрите, это несложно. А плохая история ниже.
Айо застроил Шантлуп-Ле-Винь, западный пригород Парижа. Знаете, чем известен этот пригород? Именно в нем Матьё Кассовиц и снимал «Ненависть». А еще по проекту Айо возвели спальник La Grande Borne (то есть «Большой отбойник») в южном пригороде Гриньи. Этот микрорайон еще интереснее: он граничит с самой большой в Европе тюрьмой «Флери-Мерожи» (скоро, впрочем, она уступит первое место «Крестам-2»); в La Grande Borne половина жителей — безработные; наконец, именно в Гриньи впервые стали стрелять в полицейских во время массовых беспорядков осени 2005 года.
В чем же дело? Чем эти проекты хуже башен в Нантере? Ничем: просто и Шантлуп-Ле-Винь, и Гриньи — труднодоступные окраины; чтобы доехать от них до Лувра, нужно потратить по полтора часа. Это и спровоцировало появление гетто.
На архитектуру часто возлагаются очень большие надежды (или наоборот ее объявляют причиной всех проблем), но на самом деле она никого не спасает и не проклинает, а лишь даёт обществу определенные возможности. В конце концов, парижские спальные районы не виноваты, что их жители сидят без работы: в этом виноваты другие люди.
Telegram
Luxury Problems
Башни Айо, Нантер. Архитектор Эмиль Айо, 1977.
Рубрика «В этот день»: три года назад, в другой жизни, еще до Крыма, санкций и падения рубля, девушка Дашенька 1991 года рождения завела в комьюнити The Village тему «Где купить хороший кокаин». Сытое время было, лоснящееся.