На InRussia — мрачный фотопроект о жизни в Одинцове уже упомянутого тут прежде Петра Барабаки.

Eventually, I grew to realize that Odinstovo provided yet another background for the themes I have cultivated over the years, themes which haunt me still: violence, alienation, disappointment, and solitude.

Музей русского импрессионизма, Москва. Архитектор Джон МакАслан, 2016.

Вчера наконец-то дошел до музея русского импрессионизма, который находится между Белорусским вокзалом и Беговой. Предприниматель Борис Минц c 2012 года занимается реконструкцией бывшей кондитерской фабрики «Большевик» под офисы, и специально для своей коллекции русской живописи начала XX века он решил там же создать небольшой музей. За архитектуру отвечал шотландец Джон МакАслан, который до этого уже перестроил для Минца «Фабрику Станиславского» на Таганке, ну и по московским меркам все выглядит слишком хорошо.

При этом есть один забавный момент. Здание музея — не новое, это переделка мучного хранилища; отсюда и необычная форма из параллелепипеда, установленного на цилиндр, и небольшой размер, и вынужденные ограничения. За полчаса-час, что ты проводишь в музее, тебе приходится по закругленной лестнице сперва спуститься в подвал на постоянную экспозицию, потом вернуться в фойе и еще раз подняться наверх — уже к временной выставке. В итоге главное ощущение от музея не в том, что ты посмотрел живопись, а в том, что ты несоразмерно много побегал по не самым удобным лестницам вверх-вниз.

Хорошее музейное здание в первую очередь должно быть не эффектным, а удобным для куратора и посетителей; музей Гуггенхейма в Бильбао всех приучил к обратному, и это так себе история.

Полезный индекс стоимости жизни — то есть того, во сколько обходятся транспорт, покупки и походы в рестораны в мегаполисах по всему миру. Например, после Стокгольма мне казалось, что Париж сильно дешевле, а выходит, что нет — оба города примерно одинаковы по уровню расходов (и, как и Лондон, они на 75 % дороже Москвы). Копенгаген и правда несколько дороже Парижа, а вот Осло с Рейкьявиком — просто чудовищно дорогие (расходы в 2,25 раза выше московского уровня). Зато Амстердам дешевле остальных столиц северной и западной Европы.

Сама Москва находится примерно между Ригой и Братиславой; Барселона дороже Москвы всего на четверть, а Берлин — на треть. Петербург, Стамбул и Будапешт дешевле Москвы на 15 %. А совсем дешево в Киеве: минус 40 %.

На «Афише» сегодня вышел неплохой листинг из 10 интересных советских модернистских зданий за пределами Москвы. Тема, конечно, неисчерпаемая.

Гелиокомплекс «Солнце», Паркент, Узбекистан. Архитектор Виктор Захаров, 1981-1987 годы.

А вот такой в буквальном смысле советский хай-тек из конца 1980-х — гелиокомплекс «Солнце», расположенный в горах в 50 километрах к востоку от Ташкента.

Гелиокомплекс — это, условно говоря, огромная солнечная печь для плавки металлов: параболическое зеркало фокусирует солнечные лучи в одну точку и раскаляет материалы до 3000 градусов. В итоге можно а) сэкономить кучу топлива, потому что солнечная энергия бесплатная; б) добиться отсутствия примесей и высокой чистоты получаемых сплавов.

В детстве я увидел этот комплекс в одном из номеров «Науки и жизни»; посмотреть, как сейчас выглядит «Солнце», можно, например, в этом фоторепортаже.

Интересно еще вот что: автор здания, бывший главный архитектор Минатома СССР Виктор Захаров, впоследствии из хай-тека ударился в православие; его церкви есть и в московской программе «200 храмов».

Янг Таг на свэге, просто не пришел на съемки своего клипа, и режиссер все сделал без него.

Забавный ролик о разнице между европейскими и американскими городами.

Кстати, если вам интересны городские данные и карты, подпишитесь на канал @urbandata Андрея Кармацкого из Urbica Design (чуваки классные: в прошлом году они, например, работали над «Магистралью» — новой сетью маршрутов общественного транспорта в центре Москвы).

Две новости:

1. Петербуржцы AF Brew, одни из главных людей в российском крафте, а также владельцы бара Redrum и пиццерии Camorra, арендовали цех бывшего пивзавода Степана Разина на Обводном канале и запустили свое производство. Обычно в России для крафта используется контрактное пивоварение, то есть аренда оборудования; теперь же AF Brew смогут серьезно нарастить объемы и подумать о долгосрочном развитии.

2. Москвичи Burger Heroes получили инвестиции от Алексея и Дмитрия Васильчуков из «Чайхоны №1» и сразу открыли два новых больших кафе: до Нового года на Маросейке, а после — на «Пушкинской», в здании концертного зала «Россия».

В октябре The Village отправил Игоря Подстрешного из BH поесть в Black Star Burger, и закончилось все срачем: Подстрешный, конечно же, разругал бургеры от Тимати, а директор ресторана Юрий Левитас в ответ назвал его неудачником и пообещал, что Black Star откроет еще пару точек в Москве и двинется в регионы. Что же случилось в конце года? Благодаря инвестициям Васильчуков в российские города пойдет Burger Heroes; можно поздравить Подстрешного.

А интересно все это вот почему.

В Москве и Петербурге крафт и бургеры — уже общее место, и к открытию подобных точек теперь относятся скептически. Новая бургерная? Новый крафтовый бар? Да в жопу идите. В 2017 году будут интересны места типа Bao + Bar или уже упомянутой Camorra, где к пиву прилагается хорошая еда.

Но это все в Москве и Петербурге, а в российские регионы масштабная крафтово-бургерная революция придет только сейчас, с отставанием в три года от столичной моды.

А вот, кстати, интервью с Алексеем Васильчуком из «Чайхоны №1», который сейчас инвестирует не только в Burger Heroes, но и в других гастроэнтузиастов через инкубатор «Местной еды».

Еще я как-то упустил, что они с братом захотели сделать ребрендинг своей части «Чайхоны №1» (в 2010 году братья Васильчуки посрались со своим компаньоном Тимуром Ланским и поделили бизнес; «Чайхона №1» — это на самом деле две разные сети).

Мы же сами когда-то были всего лишь гастроэнтузиастами. И успешными стали благодаря двум факторам. Во-первых, и это моё твёрдое убеждение, ничего не происходит в этом мире без помощи Бога. Во-вторых, в 2000-х у нас не было конкурентов. Рынок только-только зарождался, гости не особенно разбирались в нюансах, атмосфера для них была важнее.

Сейчас времена тяжёлые, конкуренция высокая, рынок агрессивный. Проблем у начинающих рестораторов возникает больше, чем тогда у нас. Когда на этих молодых ребят с горящими глазами и хорошими идеями начинают сыпаться камни, это может их демотивировать и лишить желания что-либо делать в ресторанном бизнесе.

А вообще, у нас три цели. Первая — поднять качество индустрии в России. Это могут сделать только в хорошем смысле одержимые люди. Вторая — это, понятно, бизнес. Что-то может перерасти в совместные проекты. Третья цель — банальный обмен опытом.

Помните, я недавно писал, что прямо сейчас Бьярке Ингельс — самый интересный архитектор на планете?

С 10 февраля на Netflix можно будет посмотреть новый документальный сериал Abstract: The Art of Design, над которым работал главред Wired Скотт Дадич. Meet eight of the most creative thinkers and imaginative minds working in the world of art and design today, — ну и одним из них как раз и будет Ингельс; классно.

А вот трейлер; на фичере дом-восьмерка Ингельса в Эрестаде.

Кул.

На домах в центре Смоленска висят таблички с историческими названиями улиц: что-нибудь вроде «Улица Реввоенсовета — бывшая Спасская» (готовая грустная шутка на тему российской истории XX века).

Больше всего досталось Коммунистической улице, список ее переименований таков: до 1917 года — Большая Дворянская, в 1918 году — Большая Пролетарская, до 1949 года — Социалистическая, до 1961 года — улица Сталина.

(1/3)

Рассказывая в ноябре о первом концерте группы «Грибы», великий Артем Макарский между делом сделал одно важное наблюдение:

«Грибы» резонируют с местностью спальных районов: их цитируют в разговорах в метро, их можно услышать из наушников в маршрутке, они доносятся из проезжающих мимо машин — город отвечает группе взаимностью. Но с той частью Салтовки (район Харькова, в котором состоялся первый концерт группы. — Прим. Ю.Б.), в которой прошла юность Лимонова, «Грибы» не совпадают. Улице Поперечной, на которой жил писатель, сложно произвести впечатление: это просто двух-трехэтажные заснеженные дома. Похожие кварталы можно найти в каждом городе: такие есть и в части Уралмаша, и в минской Слепянке. Это не место для вечеринок с бумбоксами, это совсем другая действительность, к которой «Грибы» не имеют отношения. Мрачность вообще с ними не вяжется.

Это наблюдение про группу «Грибы», но если его немножко повернуть, то окажется, что оно про медийный образ постсоветского пространства.

(2/3)

Недавно я вспоминал прошлогодние клипы: вот «Грибы» и MØ в спальных районах Киева; вот Макс Корж на фоне панельных многоэтажек Минска; вот Антоха МС проповедует добро и труд в московском Зябликове; Ира Смелая читает татарский рэп на фоне петербургского совмода; и даже Фараон и Бульвар Депо пять минут назад катались по Невскому, а теперь встречают утро, проезжая мимо новостроек по кольцевой дороге.

Спальные районы из панельных многоэтажек, по которым гуляют подростки в adidas и Гоше Рубчинском с группой «Грибы» в наушниках, — если выкинуть политику, то именно такой утрированный культурный портрет бывшего СССР, кажется, сформировался в моем информационном пузыре за последние несколько лет.

Этот образ модный, в нем есть своя романтика, а еще его легко экспортировать на запад. Понятно, почему: он воспринимается за рубежом как нечто отличное, экзотика, но эта экзотика не чрезмерная, а комфортная, легкоусвояемая; Россия — это все равно Европа. Свои панельные многоэтажки есть и в Стокгольме, и в Париже, и в Риме; Рубчинский под крылом Comme des Garçons делает абсолютно космополитичную одежду; хаус, рэп и рейвы придумали не в Киеве — ну и так далее.

Это все классно: я вырос в спальном районе и летом куплю пару вещей из последней коллекции Рубчинского. Но все же мы понимаем, что этот набор культурных образов — крайне избирательный и имеет малое отношение к повседневной жизни даже в Москве и Петербурге? А других нет.

(3/3)

Фотограф Максим Шер, который в своем проекте «Русский палимпсест» создает каталог архетипов постсоветского пространства, так высказался на тему восприятия России за рубежом:

Западный человек, интересуясь постсоветским пространством, всё равно не может избавиться от определённого представления о России, которое сформировала его культура. А за рубежом представление крайне фрагментарное — и это не их вина, а наша проблема, потому что мы не создавали для них ничего, кроме определённого набора образов.

Взгляд Запада на Россию до сих пор экзотизирующий: Россия для Запада — примерно как Китай. У нас тоже есть определённое восприятие Китая, но мы ни черта про эту страну не знаем, даже если там были, мы ничего не понимаем — до нас доносятся какие-то обрывки, и всё. Такова же для людей с Запада наша жизнь — она во многих аспектах для них совершенно дикая и непонятная. А спальные районы, видимо, очень хорошо укладываются в их представление.

Эти слова, я уверен, верны и для самих жителей постсоветского пространства. Кроме определённого набора образов, мы и для себя ничего не создали. У нас тоже есть определённое восприятие России, но мы ни черта про нашу страну не знаем и ничего не понимаем. И, кажется, нам все это неинтересно.

Каждый раз, выбираясь за пределы МКАД, я удивляюсь, насколько постсоветское пространство эклектично и полно анахронизмов, и как в нем XXI век может сочетаться с XIX, а три оператора мобильной связи — с очком во дворе (история про уличные таблички в Смоленске тоже из этой области). Я ничего не знаю про Россию, и я хочу узнать все.

Кроме Шера, постсоветскую эклектику зафиксировал в своих фотопроектах немец Франк Херфорт — вы, скорее всего, видели его кадры причудливых небоскребов, возвышающихся над непритязательными старыми домиками в Азербайджане, Казахстане и России.