Идея для стартапа: сайт «Хуярхдейли», который каждый день на сложных щах описывает бездарную российскую архитектуру.
O SHI~
O SHI~
Занятное видео: фотограф Михаэль Вольф (автор суперизвестной серии Architecture of Density о гонконгских многоэтажках) рассказывает о своей жизни в Гонконге и о том, как он каждый день исследует город. У Вольфа вообще много хороших серий (и не только о Гонконге: вот, например, — о деловом центре Чикаго), но мне больше всего нравятся его кадры из пустынных подворотен: швабры, трубы, потерявшаяся одежда и десятки кресел.
YouTube
水泥森林裏的香港：冰冷高樓與溫情日常
2003年，香港爆發SARS，有人死去，更多人逃離。當時在香港的德國攝影師邁克爾·沃爾夫，突然意識到，自己在此生活了9年，卻沒有紀錄過這座城市。懷著對香港的內疚與熱愛，他從此認真觀察並拍攝香港，記錄下那些普通的高樓、後街小巷和市民的生活日常，直到今天。
Кто о чем, а вшивый снова о Петербурге.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
В начале декабря мы сидели с главредом петербургского The Village Петей Биргером в отличном месте Camorra во дворах Ковенского переулка, ели очень вкусную пиццу с анчоусами, запивали ее классным пивом (место держат AF Brew) и болтали о судьбах Ингерманландии. Петя, как бы оппонируя моим давним словам о том, что в Петербурге очень любят лениться, заметил, что на самом деле многие проблемы Петербурга оттого, что это в первую очередь бедный город; у него есть масса достоинств, которые выделяют его среди всех остальных российских мегаполисов, но по деньгам это все равно провинция. А я в ответ сказал ему, что внятная городская жизнь за пределами Москвы возможна только при наличии крепкого среднего класса в регионах, а это в свою очередь невозможно без подлинного федерализма, которого при Путине не будет.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.
В Казани за зданием правительства республики Татарстан есть свой суперэлитный район. Когда-то на этом месте были исторические деревянные домики: в 1990-е годы их признали аварийными и расселили, а потом почти все они как бы случайно сгорели один за одним, и на расчищенном месте стали появляться жилые комплексы с вычурными фасадами и не менее вычурными названиями, самые известные из которых построил местный архитектор Леонид Горник. О жизни в одном из таких домов не так давно вышел хороший материал на «Инде».
При этом район выглядит очень комично. Просвещенная казанская общественность наверно зло отзывается по поводу местной версии «лужковского стиля» (сам Горник, кстати, на мой вкус делает вовсе не бездарную архитектуру, просто неактуальную), но проблема в другом. Этот район — какой-то набор зданий, между которыми пустота. Тут нет ни магазинов, ни кафе, ни общественных пространств, зато рядом с дорогим жильем можно наткнуться на узкий разбитый тротуар, а все свободное место забито машинами и перегорожено заборами. (Отчасти понятно, почему так происходит: половина жилья в районе куплена как инвестиция, жители остальных квартир перемещаются по городу на автомобилях. Ну и потом, постсоветский человек оберегает свою собственность, но он плевать хотел на все, что происходит за дверью его квартиры.)
Квартиры в элитных жилых комплексах очевидно продавали с отсылками к быту в каком-нибудь буржуазном XVI округе Парижа, но вообще-то ценность условного Парижа не столько в фасадах, сколько в городском комфорте, уличной жизни. Злая же ирония в том, что этой самой уличной жизни тут нет, и по духу казанский элитный район в центре ничем не отличается от суперуплотненного спального гетто на окраине. Это тоже гетто, просто с фасадами якобы под старину.
Польский градостроитель Куба Снопек, один из первых студентов «Стрелки» и мой хороший знакомый, ерничал по поводу подобного положения вещей: «Как выглядит типичный русский город? Русский город выглядит так: в нём есть очень красивый парк, из которого ты по ужасной улице возвращаешься домой, идёшь через двор, в котором болото невозможно обойти из-за кое-как припаркованных машин, потом пробираешься через грязный подъезд и наконец заходишь в свою чистенькую чудесную квартиру». Кажется, он слегка ошибся: у богатых россиян еще и подъезд ничего.
При этом район выглядит очень комично. Просвещенная казанская общественность наверно зло отзывается по поводу местной версии «лужковского стиля» (сам Горник, кстати, на мой вкус делает вовсе не бездарную архитектуру, просто неактуальную), но проблема в другом. Этот район — какой-то набор зданий, между которыми пустота. Тут нет ни магазинов, ни кафе, ни общественных пространств, зато рядом с дорогим жильем можно наткнуться на узкий разбитый тротуар, а все свободное место забито машинами и перегорожено заборами. (Отчасти понятно, почему так происходит: половина жилья в районе куплена как инвестиция, жители остальных квартир перемещаются по городу на автомобилях. Ну и потом, постсоветский человек оберегает свою собственность, но он плевать хотел на все, что происходит за дверью его квартиры.)
Квартиры в элитных жилых комплексах очевидно продавали с отсылками к быту в каком-нибудь буржуазном XVI округе Парижа, но вообще-то ценность условного Парижа не столько в фасадах, сколько в городском комфорте, уличной жизни. Злая же ирония в том, что этой самой уличной жизни тут нет, и по духу казанский элитный район в центре ничем не отличается от суперуплотненного спального гетто на окраине. Это тоже гетто, просто с фасадами якобы под старину.
Польский градостроитель Куба Снопек, один из первых студентов «Стрелки» и мой хороший знакомый, ерничал по поводу подобного положения вещей: «Как выглядит типичный русский город? Русский город выглядит так: в нём есть очень красивый парк, из которого ты по ужасной улице возвращаешься домой, идёшь через двор, в котором болото невозможно обойти из-за кое-как припаркованных машин, потом пробираешься через грязный подъезд и наконец заходишь в свою чистенькую чудесную квартиру». Кажется, он слегка ошибся: у богатых россиян еще и подъезд ничего.
А вот один из немногих деревянных домов, сохранившихся в том самом элитном районе Казани.
Instagram
Юрий Болотов
76 Likes, 1 Comments - Юрий Болотов (@yuribolotov) on Instagram
А вот новая коллаборация Гоши Рубчинского с adidas Football, которую сегодня показали в Калининграде.
Forwarded from Cookie Policy
Когда я только научился читать, я взялся за советскую Детскую энциклопедию в десяти томах. Эти толстые книги в светлых обложках есть в семьях у многих: на рубеже 1950-1960-х энциклопедию издали трехсоттысячным тиражом. В ней я прочел, что большой синий кит, плавая по морским глубинам, постоянно своим огромным ртом процеживает воду и отфильтровывает себе для еды криль — то есть всяких мелких ракообразных, которые, несмотря на свой небольшой размер, и составляют основную биомассу океана. Криль богат белком, витаминами и полиненасыщенными жирными кислотами — в общем, лучшая на свете еда, подумал тогда я.
Годами я всем рассказывал, что киты едят криль (а на меня смотрели как на придурка: мол, какой еще криль, что ты выдумал), а сегодня я наконец-то купил банку с крилевым мясом — это такая плавающая в рассоле котлета, спрессованная из мелких креветок. По вкусу крилевое мясо сладковатое, нечто среднее между крабом, креветкой и кальмаром; довольно прикольно, и я точно куплю снова.
Иронично вот что: в советское время из антарктического криля делали белковую пасту «Океан», то есть такой второсортный рыбный продукт типа крабовых палочек. Сейчас Россия криль не ловит, зато ловит Китай: например, тех креветок, которые купил я, выловили в Желтом море и упаковали в Даляне (то есть мегаполисе, который вырос на месте бывших русских военных баз Порт-Артур и Дальний, кек). При этом некоторые футурологи считают, что из-за кризиса продовольствия в XXI веке нехарактерный для нашего рациона криль станет общим местом, вытеснив куда более дорогую рыбу. Верить футурологам не всегда стоит, но криль всяко вкуснее того же сойлента.
Годами я всем рассказывал, что киты едят криль (а на меня смотрели как на придурка: мол, какой еще криль, что ты выдумал), а сегодня я наконец-то купил банку с крилевым мясом — это такая плавающая в рассоле котлета, спрессованная из мелких креветок. По вкусу крилевое мясо сладковатое, нечто среднее между крабом, креветкой и кальмаром; довольно прикольно, и я точно куплю снова.
Иронично вот что: в советское время из антарктического криля делали белковую пасту «Океан», то есть такой второсортный рыбный продукт типа крабовых палочек. Сейчас Россия криль не ловит, зато ловит Китай: например, тех креветок, которые купил я, выловили в Желтом море и упаковали в Даляне (то есть мегаполисе, который вырос на месте бывших русских военных баз Порт-Артур и Дальний, кек). При этом некоторые футурологи считают, что из-за кризиса продовольствия в XXI веке нехарактерный для нашего рациона криль станет общим местом, вытеснив куда более дорогую рыбу. Верить футурологам не всегда стоит, но криль всяко вкуснее того же сойлента.
Раз уж я упомянул Далянь: сейчас в этом китайском городе на месте Порт-Артура и Дальнего живет 6,5 миллионов человек, а еще там есть, например, вот такой конгресс-центр, построенный в 2008-2012 годах бюро Coop Himmelb(l)au. При этом Далянь — не Шанхай, не Пекин и не Гонконг, это типичный провинциальный город, который по своим размерам и валовому продукту болтается во второй десятке китайских миллионников; такой китайский Саратов. Это, конечно, манипулятивный прием, но сравните оба города, и место России в современном мире станет чуточку нагляднее.
Coop Himmelb(l)au
Coop Himmelb(l)au — Say himmelblau.
Наконец-то открылась Гамбургская филармония, о которой я писал пару месяцев назад.
Forwarded from Luxury Problems
Прикольно: Херцог и де Мёрон, авторы реновации Тейт Модерн и примерно самые классные архитекторы на свете, закончили строительство Гамбургской филармонии. Стройка шла десять лет, бюджет здания вырос с 77 до 789 миллионов евро (привет, Мариинка-2), зато теперь в Гамбурге есть огромное стеклянное облако, водруженное на старый краснокирпичный портовый склад. Внешне все очень масштабно и эффектно, а внутри гостиница и два зала на 2100 и 550 мест с какой-то якобы совсем феерической акустикой. Вполне себе новый символ (довольно безликого на мой вкус) Гамбурга.
Все это классно, но есть одно но. Гамбургская филармония — запоздавший из-за строительных трудностей пример звездной архитектуры, популярной до кризиса 2008 года. И обычно такие масштабные здания строились, чтобы повторить эффект Бильбао с его деконструктивистским музеем Гуггенхейма работы Фрэнка Гери. То есть, условно говоря, чтобы в город приезжало много туристов, которые хотят снять себя на фоне очень необычного здания; такая инстаграм-архитектура. Подвох в том, что Херцог и де Мёрон построили необычное и запоминающееся здание, но оно расположено так неудобно, что его как раз и нельзя нормально снять в инстаграм: из центра его все время загораживают другие новостройки, а самый эффектный фасад и вовсе обращен на другой берег реки, где находится порт. Проект от этого хуже не становится, но тем не менее.
(Ну и чтобы два раза не писать: окружающий филармонию Хафенcити — полный провал, модненько застроенный, но абсолютно безлюдный район, джентрификация ради джентрификации.)
Все это классно, но есть одно но. Гамбургская филармония — запоздавший из-за строительных трудностей пример звездной архитектуры, популярной до кризиса 2008 года. И обычно такие масштабные здания строились, чтобы повторить эффект Бильбао с его деконструктивистским музеем Гуггенхейма работы Фрэнка Гери. То есть, условно говоря, чтобы в город приезжало много туристов, которые хотят снять себя на фоне очень необычного здания; такая инстаграм-архитектура. Подвох в том, что Херцог и де Мёрон построили необычное и запоминающееся здание, но оно расположено так неудобно, что его как раз и нельзя нормально снять в инстаграм: из центра его все время загораживают другие новостройки, а самый эффектный фасад и вовсе обращен на другой берег реки, где находится порт. Проект от этого хуже не становится, но тем не менее.
(Ну и чтобы два раза не писать: окружающий филармонию Хафенcити — полный провал, модненько застроенный, но абсолютно безлюдный район, джентрификация ради джентрификации.)