«Мне нравятся времена, которые влекут за собой перемены, — они эмоционально подпитывают. А когда кто-то перевирает происходящее — это отвратительно. Недавно погиб очень хороший человек — Моторола. Как бы кто к нему ни относился, нельзя отрицать, что это фигура, исторический персонаж, очень пассионарный. А какие-то падлы на тех же Патриарших считают, что имеют право высказываться о нем негативно. Может, и имеют, мы все свободные люди, но я бы это право у них с удовольствием отнял раз и навсегда».
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
The Village
Хаски — об общежитии МГУ и одиночестве
Интересные люди говорят с The Village о важных для них местах в Москве и Петербурге
А вот история парижского Стеклянного дома, описанная бывшим архитектурным критиком The New York Times Николаем Урусовым (великий чувак, кстати).
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)
Интересно, впрочем, другое.
И Пьер Шаро, и Жан Дальзас были евреями. Во время Второй мировой войны Шаро с женой уехали из Франции и постепенно осели в Нью-Йорке, где нищенствовали в безвестности. В 1950-м году Шаро попытался вернуть былую репутацию, устроив выставку своего дизайна в Нью-Йоркском музее современного искусства.
По иронии судьбы в MoMA тогда работал куратором будущий первый обладатель Притцкеровской премии Филип Джонсон. Он только что закончил свой личный Стеклянный дом в штате Коннектикут, вдохновленный в свою очередь проектом стеклянного дома Фарнсуорт своего учителя Миса ван дер Роэ. Джонсон отказал Шаро в проведении выставки, и тот вскоре просто умер.
И Пьер Шаро, и Жан Дальзас были евреями. Во время Второй мировой войны Шаро с женой уехали из Франции и постепенно осели в Нью-Йорке, где нищенствовали в безвестности. В 1950-м году Шаро попытался вернуть былую репутацию, устроив выставку своего дизайна в Нью-Йоркском музее современного искусства.
По иронии судьбы в MoMA тогда работал куратором будущий первый обладатель Притцкеровской премии Филип Джонсон. Он только что закончил свой личный Стеклянный дом в штате Коннектикут, вдохновленный в свою очередь проектом стеклянного дома Фарнсуорт своего учителя Миса ван дер Роэ. Джонсон отказал Шаро в проведении выставки, и тот вскоре просто умер.
А вот еще прикольный факт на эту же тему.
Задолго до Стеклянного дома Пьер Шаро делал мебель для архитектора Робера Малле-Стивенса. Малле-Стивенс — такой же ранний модернист, как Ле Корбюзье, только выходило у него изящнее и человечнее. Он часто придумывал декорации для кинофильмов и, кажется, первым в истории создал городской модернисткий ансамбль: названная в честь него же rue Mallet-Stevens в XVI округе Парижа состоит из шести дорогих особняков, построенных в 1924-1927 годах. Ортодоксальный белоснежный железобетон на месте, и если вы будете в Париже, обязательно погуляйте там, это одно из лучших мест города.
В 1930-е годы Малле-Стивенс наравне с Ле Корбюзье считался одним из самых классных архитекторов Франции. Но если сейчас Ле Корбюзье — божество, то о его конкуренте вы, скорее всего, никогда и не слышали. Все очень просто: он рано умер; в своем завещании Малле-Стивенс потребовал уничтожить весь свой творческий архив. Это сыграло с его наследием злую шутку: архитектора очень быстро забыли.
Мы все привыкли к победному нарративу: сперва главный герой истории слаб, но он постепенно учится, становится сильнее, преодолевает проблемы, сначала маленькие, потом большие, и в конце побеждает всех врагов. Все любят истории успеха, и все ожидают эффектного разрешения сюжетного конфликта в концовке. Но в жизни куда больше историй о классных и умных людях, которые все делали правильно, а потом просто ничего не произошло. Такие истории тоже нужно рассказывать.
Задолго до Стеклянного дома Пьер Шаро делал мебель для архитектора Робера Малле-Стивенса. Малле-Стивенс — такой же ранний модернист, как Ле Корбюзье, только выходило у него изящнее и человечнее. Он часто придумывал декорации для кинофильмов и, кажется, первым в истории создал городской модернисткий ансамбль: названная в честь него же rue Mallet-Stevens в XVI округе Парижа состоит из шести дорогих особняков, построенных в 1924-1927 годах. Ортодоксальный белоснежный железобетон на месте, и если вы будете в Париже, обязательно погуляйте там, это одно из лучших мест города.
В 1930-е годы Малле-Стивенс наравне с Ле Корбюзье считался одним из самых классных архитекторов Франции. Но если сейчас Ле Корбюзье — божество, то о его конкуренте вы, скорее всего, никогда и не слышали. Все очень просто: он рано умер; в своем завещании Малле-Стивенс потребовал уничтожить весь свой творческий архив. Это сыграло с его наследием злую шутку: архитектора очень быстро забыли.
Мы все привыкли к победному нарративу: сперва главный герой истории слаб, но он постепенно учится, становится сильнее, преодолевает проблемы, сначала маленькие, потом большие, и в конце побеждает всех врагов. Все любят истории успеха, и все ожидают эффектного разрешения сюжетного конфликта в концовке. Но в жизни куда больше историй о классных и умных людях, которые все делали правильно, а потом просто ничего не произошло. Такие истории тоже нужно рассказывать.
Telegram
Luxury Problems
Maison de Verre («Стеклянный дом»), VII округ Парижа. Архитектор Пьер Шаро, 1928-1932 годы. Из этого здания вырос весь хайтек и Жан Нувель в частности.
Идея для стартапа: сайт «Хуярхдейли», который каждый день на сложных щах описывает бездарную российскую архитектуру.
O SHI~
O SHI~
Занятное видео: фотограф Михаэль Вольф (автор суперизвестной серии Architecture of Density о гонконгских многоэтажках) рассказывает о своей жизни в Гонконге и о том, как он каждый день исследует город. У Вольфа вообще много хороших серий (и не только о Гонконге: вот, например, — о деловом центре Чикаго), но мне больше всего нравятся его кадры из пустынных подворотен: швабры, трубы, потерявшаяся одежда и десятки кресел.
YouTube
水泥森林裏的香港：冰冷高樓與溫情日常
2003年，香港爆發SARS，有人死去，更多人逃離。當時在香港的德國攝影師邁克爾·沃爾夫，突然意識到，自己在此生活了9年，卻沒有紀錄過這座城市。懷著對香港的內疚與熱愛，他從此認真觀察並拍攝香港，記錄下那些普通的高樓、後街小巷和市民的生活日常，直到今天。
Кто о чем, а вшивый снова о Петербурге.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
В начале декабря мы сидели с главредом петербургского The Village Петей Биргером в отличном месте Camorra во дворах Ковенского переулка, ели очень вкусную пиццу с анчоусами, запивали ее классным пивом (место держат AF Brew) и болтали о судьбах Ингерманландии. Петя, как бы оппонируя моим давним словам о том, что в Петербурге очень любят лениться, заметил, что на самом деле многие проблемы Петербурга оттого, что это в первую очередь бедный город; у него есть масса достоинств, которые выделяют его среди всех остальных российских мегаполисов, но по деньгам это все равно провинция. А я в ответ сказал ему, что внятная городская жизнь за пределами Москвы возможна только при наличии крепкого среднего класса в регионах, а это в свою очередь невозможно без подлинного федерализма, которого при Путине не будет.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.
В Казани за зданием правительства республики Татарстан есть свой суперэлитный район. Когда-то на этом месте были исторические деревянные домики: в 1990-е годы их признали аварийными и расселили, а потом почти все они как бы случайно сгорели один за одним, и на расчищенном месте стали появляться жилые комплексы с вычурными фасадами и не менее вычурными названиями, самые известные из которых построил местный архитектор Леонид Горник. О жизни в одном из таких домов не так давно вышел хороший материал на «Инде».
При этом район выглядит очень комично. Просвещенная казанская общественность наверно зло отзывается по поводу местной версии «лужковского стиля» (сам Горник, кстати, на мой вкус делает вовсе не бездарную архитектуру, просто неактуальную), но проблема в другом. Этот район — какой-то набор зданий, между которыми пустота. Тут нет ни магазинов, ни кафе, ни общественных пространств, зато рядом с дорогим жильем можно наткнуться на узкий разбитый тротуар, а все свободное место забито машинами и перегорожено заборами. (Отчасти понятно, почему так происходит: половина жилья в районе куплена как инвестиция, жители остальных квартир перемещаются по городу на автомобилях. Ну и потом, постсоветский человек оберегает свою собственность, но он плевать хотел на все, что происходит за дверью его квартиры.)
Квартиры в элитных жилых комплексах очевидно продавали с отсылками к быту в каком-нибудь буржуазном XVI округе Парижа, но вообще-то ценность условного Парижа не столько в фасадах, сколько в городском комфорте, уличной жизни. Злая же ирония в том, что этой самой уличной жизни тут нет, и по духу казанский элитный район в центре ничем не отличается от суперуплотненного спального гетто на окраине. Это тоже гетто, просто с фасадами якобы под старину.
Польский градостроитель Куба Снопек, один из первых студентов «Стрелки» и мой хороший знакомый, ерничал по поводу подобного положения вещей: «Как выглядит типичный русский город? Русский город выглядит так: в нём есть очень красивый парк, из которого ты по ужасной улице возвращаешься домой, идёшь через двор, в котором болото невозможно обойти из-за кое-как припаркованных машин, потом пробираешься через грязный подъезд и наконец заходишь в свою чистенькую чудесную квартиру». Кажется, он слегка ошибся: у богатых россиян еще и подъезд ничего.
При этом район выглядит очень комично. Просвещенная казанская общественность наверно зло отзывается по поводу местной версии «лужковского стиля» (сам Горник, кстати, на мой вкус делает вовсе не бездарную архитектуру, просто неактуальную), но проблема в другом. Этот район — какой-то набор зданий, между которыми пустота. Тут нет ни магазинов, ни кафе, ни общественных пространств, зато рядом с дорогим жильем можно наткнуться на узкий разбитый тротуар, а все свободное место забито машинами и перегорожено заборами. (Отчасти понятно, почему так происходит: половина жилья в районе куплена как инвестиция, жители остальных квартир перемещаются по городу на автомобилях. Ну и потом, постсоветский человек оберегает свою собственность, но он плевать хотел на все, что происходит за дверью его квартиры.)
Квартиры в элитных жилых комплексах очевидно продавали с отсылками к быту в каком-нибудь буржуазном XVI округе Парижа, но вообще-то ценность условного Парижа не столько в фасадах, сколько в городском комфорте, уличной жизни. Злая же ирония в том, что этой самой уличной жизни тут нет, и по духу казанский элитный район в центре ничем не отличается от суперуплотненного спального гетто на окраине. Это тоже гетто, просто с фасадами якобы под старину.
Польский градостроитель Куба Снопек, один из первых студентов «Стрелки» и мой хороший знакомый, ерничал по поводу подобного положения вещей: «Как выглядит типичный русский город? Русский город выглядит так: в нём есть очень красивый парк, из которого ты по ужасной улице возвращаешься домой, идёшь через двор, в котором болото невозможно обойти из-за кое-как припаркованных машин, потом пробираешься через грязный подъезд и наконец заходишь в свою чистенькую чудесную квартиру». Кажется, он слегка ошибся: у богатых россиян еще и подъезд ничего.
А вот один из немногих деревянных домов, сохранившихся в том самом элитном районе Казани.
Instagram
Юрий Болотов
76 Likes, 1 Comments - Юрий Болотов (@yuribolotov) on Instagram