Немногие знают, что сталинские высотки можно встретить не только в Москве. Например, в Киеве, на Крещатике, стоит «дом со звездой», а гостиница «Украина» на Майдане Незалежности — высотка, которой во время кампании по борьбе с архитектурными излишествами просто отпили верхнюю часть со шпилем. Сталинская высотка есть и в Риге (здание Академии наук), но самый масштабный и ортодоксальный из таких проектов находится в Варшаве.
Дворец культуры и науки был послевоенным подарком СССР Польше: его задумали еще при Сталине в 1952 году, но завершили уже в 1956-м. Строили высотку несколько тысяч советских рабочих под руководством автора здания МГУ Льва Руднева; результат — вполне предсказуемое советское ар-деко, 237-метровый пропагандистский объект, воспевающий коммунистический строй. Доминирующая над Варшавой башня всего на пару метров ниже МГУ, и неудивительно, что поляки несколько раз предлагали снести дворец.
Кстати, вот интересный фотопроект о том, что скрывается за внешним величием высотки.
Дворец культуры и науки был послевоенным подарком СССР Польше: его задумали еще при Сталине в 1952 году, но завершили уже в 1956-м. Строили высотку несколько тысяч советских рабочих под руководством автора здания МГУ Льва Руднева; результат — вполне предсказуемое советское ар-деко, 237-метровый пропагандистский объект, воспевающий коммунистический строй. Доминирующая над Варшавой башня всего на пару метров ниже МГУ, и неудивительно, что поляки несколько раз предлагали снести дворец.
Кстати, вот интересный фотопроект о том, что скрывается за внешним величием высотки.
«Мне нравятся времена, которые влекут за собой перемены, — они эмоционально подпитывают. А когда кто-то перевирает происходящее — это отвратительно. Недавно погиб очень хороший человек — Моторола. Как бы кто к нему ни относился, нельзя отрицать, что это фигура, исторический персонаж, очень пассионарный. А какие-то падлы на тех же Патриарших считают, что имеют право высказываться о нем негативно. Может, и имеют, мы все свободные люди, но я бы это право у них с удовольствием отнял раз и навсегда».
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
The Village
Хаски — об общежитии МГУ и одиночестве
Интересные люди говорят с The Village о важных для них местах в Москве и Петербурге
А вот история парижского Стеклянного дома, описанная бывшим архитектурным критиком The New York Times Николаем Урусовым (великий чувак, кстати).
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)
Интересно, впрочем, другое.
И Пьер Шаро, и Жан Дальзас были евреями. Во время Второй мировой войны Шаро с женой уехали из Франции и постепенно осели в Нью-Йорке, где нищенствовали в безвестности. В 1950-м году Шаро попытался вернуть былую репутацию, устроив выставку своего дизайна в Нью-Йоркском музее современного искусства.
По иронии судьбы в MoMA тогда работал куратором будущий первый обладатель Притцкеровской премии Филип Джонсон. Он только что закончил свой личный Стеклянный дом в штате Коннектикут, вдохновленный в свою очередь проектом стеклянного дома Фарнсуорт своего учителя Миса ван дер Роэ. Джонсон отказал Шаро в проведении выставки, и тот вскоре просто умер.
И Пьер Шаро, и Жан Дальзас были евреями. Во время Второй мировой войны Шаро с женой уехали из Франции и постепенно осели в Нью-Йорке, где нищенствовали в безвестности. В 1950-м году Шаро попытался вернуть былую репутацию, устроив выставку своего дизайна в Нью-Йоркском музее современного искусства.
По иронии судьбы в MoMA тогда работал куратором будущий первый обладатель Притцкеровской премии Филип Джонсон. Он только что закончил свой личный Стеклянный дом в штате Коннектикут, вдохновленный в свою очередь проектом стеклянного дома Фарнсуорт своего учителя Миса ван дер Роэ. Джонсон отказал Шаро в проведении выставки, и тот вскоре просто умер.
А вот еще прикольный факт на эту же тему.
Задолго до Стеклянного дома Пьер Шаро делал мебель для архитектора Робера Малле-Стивенса. Малле-Стивенс — такой же ранний модернист, как Ле Корбюзье, только выходило у него изящнее и человечнее. Он часто придумывал декорации для кинофильмов и, кажется, первым в истории создал городской модернисткий ансамбль: названная в честь него же rue Mallet-Stevens в XVI округе Парижа состоит из шести дорогих особняков, построенных в 1924-1927 годах. Ортодоксальный белоснежный железобетон на месте, и если вы будете в Париже, обязательно погуляйте там, это одно из лучших мест города.
В 1930-е годы Малле-Стивенс наравне с Ле Корбюзье считался одним из самых классных архитекторов Франции. Но если сейчас Ле Корбюзье — божество, то о его конкуренте вы, скорее всего, никогда и не слышали. Все очень просто: он рано умер; в своем завещании Малле-Стивенс потребовал уничтожить весь свой творческий архив. Это сыграло с его наследием злую шутку: архитектора очень быстро забыли.
Мы все привыкли к победному нарративу: сперва главный герой истории слаб, но он постепенно учится, становится сильнее, преодолевает проблемы, сначала маленькие, потом большие, и в конце побеждает всех врагов. Все любят истории успеха, и все ожидают эффектного разрешения сюжетного конфликта в концовке. Но в жизни куда больше историй о классных и умных людях, которые все делали правильно, а потом просто ничего не произошло. Такие истории тоже нужно рассказывать.
Задолго до Стеклянного дома Пьер Шаро делал мебель для архитектора Робера Малле-Стивенса. Малле-Стивенс — такой же ранний модернист, как Ле Корбюзье, только выходило у него изящнее и человечнее. Он часто придумывал декорации для кинофильмов и, кажется, первым в истории создал городской модернисткий ансамбль: названная в честь него же rue Mallet-Stevens в XVI округе Парижа состоит из шести дорогих особняков, построенных в 1924-1927 годах. Ортодоксальный белоснежный железобетон на месте, и если вы будете в Париже, обязательно погуляйте там, это одно из лучших мест города.
В 1930-е годы Малле-Стивенс наравне с Ле Корбюзье считался одним из самых классных архитекторов Франции. Но если сейчас Ле Корбюзье — божество, то о его конкуренте вы, скорее всего, никогда и не слышали. Все очень просто: он рано умер; в своем завещании Малле-Стивенс потребовал уничтожить весь свой творческий архив. Это сыграло с его наследием злую шутку: архитектора очень быстро забыли.
Мы все привыкли к победному нарративу: сперва главный герой истории слаб, но он постепенно учится, становится сильнее, преодолевает проблемы, сначала маленькие, потом большие, и в конце побеждает всех врагов. Все любят истории успеха, и все ожидают эффектного разрешения сюжетного конфликта в концовке. Но в жизни куда больше историй о классных и умных людях, которые все делали правильно, а потом просто ничего не произошло. Такие истории тоже нужно рассказывать.
Telegram
Luxury Problems
Maison de Verre («Стеклянный дом»), VII округ Парижа. Архитектор Пьер Шаро, 1928-1932 годы. Из этого здания вырос весь хайтек и Жан Нувель в частности.
Идея для стартапа: сайт «Хуярхдейли», который каждый день на сложных щах описывает бездарную российскую архитектуру.
O SHI~
O SHI~
Занятное видео: фотограф Михаэль Вольф (автор суперизвестной серии Architecture of Density о гонконгских многоэтажках) рассказывает о своей жизни в Гонконге и о том, как он каждый день исследует город. У Вольфа вообще много хороших серий (и не только о Гонконге: вот, например, — о деловом центре Чикаго), но мне больше всего нравятся его кадры из пустынных подворотен: швабры, трубы, потерявшаяся одежда и десятки кресел.
YouTube
水泥森林裏的香港：冰冷高樓與溫情日常
2003年，香港爆發SARS，有人死去，更多人逃離。當時在香港的德國攝影師邁克爾·沃爾夫，突然意識到，自己在此生活了9年，卻沒有紀錄過這座城市。懷著對香港的內疚與熱愛，他從此認真觀察並拍攝香港，記錄下那些普通的高樓、後街小巷和市民的生活日常，直到今天。
Кто о чем, а вшивый снова о Петербурге.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
Урбанист Петр Иванов доступно сформулировал, как упадок Петербурга соседствует с местным ресторанным бумом. Вот его пост с моими сокращениями:
В типологии городских жителей Герберта Ганса один из типов жителей называется trapped, то есть «попавшие в ловушку». Обитатели той или иной недвижимости либо под действием внешних условий, либо по личным причинам лишаются возможности поддерживать эту недвижимость, оплачивать ренту, а также по причине состояния этой недвижимости не могут выйти с ней на рынок и сменить непосильные условия жизни на посильные.
Так вот, Санкт-Петербург — это как раз такая неподъемная недвижимость, свалившаяся на своих жителей в наследство от Российской Империи и СССР. Он руинируется гораздо быстрее, чем администрация города успевает его чинить, драконовское градоохранное законодательство блокирует легальную регенерацию этой среды за счет средств инвесторов или ГЧП, а в нелегальном поле конкубинат девелоперов и властей вносит свой посильный варварский вклад в руинирование.
В Петербурге районный активизм, локальные практики трансформации городской среды — редкость, но желание работать с городской средой у людей не может не появляться, таков наш российский цайтгайст. И поэтому обитатели Петербурга ищут доступные им партизанские практики или практики малого бизнеса, с тем, чтобы хоть как-то справится с невозможностью работы с физической городской средой. Среди разлагающегося физического тела города появляются маленькие уютные кафе, антикафе, бары, галереи, хостелы, шоурумы. В них приятно прятаться, ютиться (от слова «уют»), они являются настоящими общественными пространствами, где люди общаются и знакомятся, и которые они могут модифицировать.
В этом радикальное отличие питерского хипстерского урбанизма и московского. При зачастую идентичных формах, московский хипстерский урбанизм — это эстетизированный инструмент сегрегации, а питерский хипстерский урбанизм — это инструмент прототипирования постапокалиптического российского быта, жест безысходности. Потому как когда разрушается то, на что ты не можешь повлиять, то ты можешь только складывать журавликов из оригами, экспериментировать с коктейлями из сидра и создавать уютные уголки, где будут собираться все твои друзья и тоже складывать журавликов из оригами, пока вас всех вместе с журавликами не погребет под обломками.
В начале декабря мы сидели с главредом петербургского The Village Петей Биргером в отличном месте Camorra во дворах Ковенского переулка, ели очень вкусную пиццу с анчоусами, запивали ее классным пивом (место держат AF Brew) и болтали о судьбах Ингерманландии. Петя, как бы оппонируя моим давним словам о том, что в Петербурге очень любят лениться, заметил, что на самом деле многие проблемы Петербурга оттого, что это в первую очередь бедный город; у него есть масса достоинств, которые выделяют его среди всех остальных российских мегаполисов, но по деньгам это все равно провинция. А я в ответ сказал ему, что внятная городская жизнь за пределами Москвы возможна только при наличии крепкого среднего класса в регионах, а это в свою очередь невозможно без подлинного федерализма, которого при Путине не будет.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.
В общем, как вы можете понять, нам было очень хорошо, и мы были крайне довольны и самими собой, и обществом друг друга, и пивом, и пиццей. А потом мы решили зайти в еще одно место, и на улице сразу наткнулись на тротуары с десятисантиметровым слоем наледи, которые просто не чистили уже неделю. В Петербурге хорошо пить, но это не отменяет того, что город уже несколько лет переживает чудовищный паралич власти, при котором начинают отказывать базовые городские функции, а общий хаос и неухоженность лишь нарастают. Как такой упадок может быть поводом для романтической влюбленности в Петербург, я не очень понимаю; это повод для сожаления.