Залип на тамблер фотографа Георгия Небиеридзе, который из родной Грузии переехал в Берлин и снимает примерно все то, что любишь и ожидаешь: ЛГБТ, тусовщиков, подпольные клубы, рейвы — много секса и свободы.
Просматривал его фото минут десять и думал, что он абсолютно фурфуровский чувак, надо бы его посоветовать ребятам. А потом оказалось, что его фотопроект «Освобождение» с сиськами, письками и жопами берлинских рейверов я уже видел на Furfur полгода назад. Суперлюбовь.
Просматривал его фото минут десять и думал, что он абсолютно фурфуровский чувак, надо бы его посоветовать ребятам. А потом оказалось, что его фотопроект «Освобождение» с сиськами, письками и жопами берлинских рейверов я уже видел на Furfur полгода назад. Суперлюбовь.
Вот, что Георгий говорит о Берлине: «Почему я переехал в Берлин? Из-за „Бергхайна“, конечно, ха-ха. Было тяжело, но я знал, куда я еду, поэтому меня ничего особенно не шокировало.
Самое важное началось, когда я стал понимать, что именно Берлин мне может предложить. Здесь многие вещи переоценены. Многие приехавшие сюда люди считают, что переезд автоматически превращает их в художников, но они ошибаются. Многим талантливым людям приходится работать бесплатно и отвлекаться на бесполезные вещи. Многие люди без таланта или навыков уверены, что здесь их место и что они имеют значение просто потому, что кто-то предложил им немного гамма-гидроксибутирата или дорожку кетамина.
В Берлине легко попасть в ловушку и долго из неё не выбираться — и вот ты провёл свои лучшие годы в вонючих туалетах ночного клуба. Время здесь идёт очень быстро».
Самое важное началось, когда я стал понимать, что именно Берлин мне может предложить. Здесь многие вещи переоценены. Многие приехавшие сюда люди считают, что переезд автоматически превращает их в художников, но они ошибаются. Многим талантливым людям приходится работать бесплатно и отвлекаться на бесполезные вещи. Многие люди без таланта или навыков уверены, что здесь их место и что они имеют значение просто потому, что кто-то предложил им немного гамма-гидроксибутирата или дорожку кетамина.
В Берлине легко попасть в ловушку и долго из неё не выбираться — и вот ты провёл свои лучшие годы в вонючих туалетах ночного клуба. Время здесь идёт очень быстро».
У Луи Си Кея в одном из стендапов был такой пассаж о разводе:
I love being divorced. Every year has been better than the last. By the way, I'm not saying don't get married. If you meet somebody, fall in love and get married. Then get divorced. Because that's the best part. Divorce is forever! It really actually is. Marriage is for how long you can hack it. But divorce just gets stronger like a piece of oak. Nobody ever says ’oh, my divorce is falling apart, it's over, I can't take it.’
Все то же самое верное и об увольнении: твой уход с работы с каждым днем становится лишь решительнее и крепче. Увольняйтесь!
I love being divorced. Every year has been better than the last. By the way, I'm not saying don't get married. If you meet somebody, fall in love and get married. Then get divorced. Because that's the best part. Divorce is forever! It really actually is. Marriage is for how long you can hack it. But divorce just gets stronger like a piece of oak. Nobody ever says ’oh, my divorce is falling apart, it's over, I can't take it.’
Все то же самое верное и об увольнении: твой уход с работы с каждым днем становится лишь решительнее и крепче. Увольняйтесь!
Немногие знают, что сталинские высотки можно встретить не только в Москве. Например, в Киеве, на Крещатике, стоит «дом со звездой», а гостиница «Украина» на Майдане Незалежности — высотка, которой во время кампании по борьбе с архитектурными излишествами просто отпили верхнюю часть со шпилем. Сталинская высотка есть и в Риге (здание Академии наук), но самый масштабный и ортодоксальный из таких проектов находится в Варшаве.
Дворец культуры и науки был послевоенным подарком СССР Польше: его задумали еще при Сталине в 1952 году, но завершили уже в 1956-м. Строили высотку несколько тысяч советских рабочих под руководством автора здания МГУ Льва Руднева; результат — вполне предсказуемое советское ар-деко, 237-метровый пропагандистский объект, воспевающий коммунистический строй. Доминирующая над Варшавой башня всего на пару метров ниже МГУ, и неудивительно, что поляки несколько раз предлагали снести дворец.
Кстати, вот интересный фотопроект о том, что скрывается за внешним величием высотки.
Дворец культуры и науки был послевоенным подарком СССР Польше: его задумали еще при Сталине в 1952 году, но завершили уже в 1956-м. Строили высотку несколько тысяч советских рабочих под руководством автора здания МГУ Льва Руднева; результат — вполне предсказуемое советское ар-деко, 237-метровый пропагандистский объект, воспевающий коммунистический строй. Доминирующая над Варшавой башня всего на пару метров ниже МГУ, и неудивительно, что поляки несколько раз предлагали снести дворец.
Кстати, вот интересный фотопроект о том, что скрывается за внешним величием высотки.
«Мне нравятся времена, которые влекут за собой перемены, — они эмоционально подпитывают. А когда кто-то перевирает происходящее — это отвратительно. Недавно погиб очень хороший человек — Моторола. Как бы кто к нему ни относился, нельзя отрицать, что это фигура, исторический персонаж, очень пассионарный. А какие-то падлы на тех же Патриарших считают, что имеют право высказываться о нем негативно. Может, и имеют, мы все свободные люди, но я бы это право у них с удовольствием отнял раз и навсегда».
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
Как падла, живущая на Патриарших, скажу, что Моторола людоед, а вот Дмитрий Кузнецов, более известный как рэпер Хаски, простой и искренний парень.
The Village
Хаски — об общежитии МГУ и одиночестве
Интересные люди говорят с The Village о важных для них местах в Москве и Петербурге
А вот история парижского Стеклянного дома, описанная бывшим архитектурным критиком The New York Times Николаем Урусовым (великий чувак, кстати).
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)
Заказчик строительства доктор Жан Дальзас и его жена Анна в 1920-е годы выкупили участок на левом берегу Сены, на котором стоял особняк XVIII века. Они хотели снести здание, а на его месте построить новый дом с приемной доктора на первом этаже, но внезапно оказалось, что женщина, проживающая на последнем этаже особняка, напрочь отказалась продавать паре свою квартиру.
Пьер Шаро (который вообще-то был в первую очередь дизайнером интерьеров и мебели) и помогавший ему архитектор Бернар Бейвут придумали остроумное решение: они сохранили верхний этаж, а в нижние и встроили новую постройку, убрав все перекрытия и внутренности старого особняка. Стеклянный дом был первым в Европе жилым зданием из стекла и металла, при этом внутри он имел свободную планировку, а пространства для работы и отдыха разделялись переносимыми перегородками.
В итоге необычный дом, который все непременно сравнивали с виллой Савой Ле Корбюзье, в 1930-е годы стал популярным местом встречи философов, поэтов и художников.
(Тут нужно сделать ремарку: мы привыкли рассматривать модернизм через призму конструктивистских домов-коммун и спальных районов, но вообще-то первые модернистские здания 1920-х годов — это роскошное авангардное жилье для обеспеченных и прогрессивных людей. Неудивительно, что владелец стеклянного дома Жан Дальзас был активным участником богемной жизни Парижа и членом французской компартии.)