«Афиша» протестировала в московских ресторанах мой любимый суп фо, который сейчас становится таким мейнстримом уровня хинкали и бургеров. Супер, что сделали, хотя нет вездесущего «Вьеткафе» (возможно, это и не нужно: есть PhoBo, с которым у сети один владелец и, видимо, одинаковое качество — но для массового читателя пояснение бы не помешало).

Результат не то чтобы удивляет: если вы ходите есть фо бо на Даниловский рынок или в Lao Lee, то все правильно делаете.

Ребята подогнали немного музыки с утра, топ.

В ноябре на русском наконец-то вышла «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, и это очень классно (хотя по пути издание и потеряло каноническую обложку).

«Шансы на перевод этого романа, как мне кажется, у нас ничтожно малы (хотя я рада буду ошибиться) — по многим причинам. Огромный объем (720 страниц), детальные сцены насилия (в том числе над детьми) и любовь между двумя мужчинами отнюдь не делают этот роман чернухой про геев, но это ж еще пойди докажи», — так написала о «Маленькой жизни» год назад переводчица «Щегла» Анастасия Завозова, а потом сама же и поучаствовала в работе над российским изданием.

«Маленькая жизнь» — расширение пространства борьбы в чистом виде: это очень тяжелый роман о травме, которая навсегда остается с тобой. Спокойный и последовательный разговор о том, о чем почти не говорят в России.

А еще этот роман важен мне самому, и вот почему.

В декабре моему отцу исполняется 50 лет.

Отец — интересный и нетривиальный человек. Бывший военный строитель, офицер, он отлично разбирается в истории, фортификации, боевой технике, оружии и военном обмундировании. Он прекрасный рассказчик, который может увлечь своими историями любого. Вместе с ним в детстве я часто гулял по всяким стройкам и разрушенным фортам и дотам, и это во многом предопределило мои будущие интересы. Но сам он никогда прямо не решал за меня, как мне жить, о чем мечтать, кого любить.

А еще мой отец годами жестко бил меня. В детстве работало правило трех предупреждений. Балуешься? Одно замечание, второе, а после третьего раза наказание. Вспылив, отец хватался за свой кожаный офицерский тапок и с размаху бил по голени, и еще, и еще. Меня старалась защищать мама, и прилетало и ей. Он знал, куда нужно бить; удары по голени — это очень больно, а потом ты ходишь с черными ногами: на одной семнадцать синяков, на другой еще десять, какие-то уже сходят, какие-то новые. Я до сих пор в любой ситуации предпочитаю носить брюки.

Став подростком, во время споров я скрывался в своей комнате и запирался на защелку — отец в ярости выломал ее. Однажды мы особенно сильно из-за чего-то поссорились; прямым ударом в лицо он сломал мои очки и уложил меня на пол, а потом встал мне коленом на грудь, пока я лежал, едва не захлебываясь от своей крови в горле. На следующий день он извинился и дал денег на новые очки. Кажется, с того момента мы больше ни разу не спорили, но и не общались толком.

В России не принято говорить о домашнем насилии, и я сам рассказываю о произошедшем во многом потому, что почти ничего не чувствую по этому поводу — разве что сожаление и какую-то усталость. Мне особо нечего добавить к этой паре абзацев: синяки на ногах прошли очень много лет назад, а оправ после той ссоры я сменил еще три штуки. Мне кажется, я давно простил своего отца — я не могу не любить его; вот только живу в другом городе и редко приезжаю погостить. Я никогда никого не ударю.

Но горькая правда заключается в том, что я до сих пор эмоционально изувечен. В один момент меня запросто можно растрогать до слез сентиментальным финалом «Прибытия», а в другой я буду со скучающим равнодушием наблюдать за жестокими убийствами в очередном корейском фильме.

Когда пару лет назад умерли мои дедушка и бабушка, я не почувствовал ничего. Мне хотелось загрустить, хоть как-то встрепенуться, но не вышло. И когда я вспоминаю детство, мне хочется по-настоящему закричать и заплакать; не останавливаться день, неделю, месяц, пока я не выплачу все слезы. Но я не могу.

Мой терапевт говорит, что это защитная реакция: когда-то очень давно, пережив травму, я словно выключил часть себя, чтобы игнорировать насилие и как-то функционировать дальше. Отец отбил мне не голени, а часть эмоций, и многие мои чудачества и странные черты характера лишь следствие этой травмы. Впереди у меня годы, чтобы все исправить.

Я оправдывал отца тем, что жестоким его сделала советская армия, и что его собственные родители сами были далеки от идеала. Но если я хочу включить себя обратно, мне нужно совершить первый шаг. В декабре у отца юбилей, и я поеду в Петербург, чтобы спросить его, зачем он все это со мной сделал.

9 декабря в Москву приезжают «Грибы», а Артем Макарский уже побывал на их первом концерте в Харькове и разбирает феномен группы, о которой никто не знал еще полгода назад.

Классно: «Смешивая браваду, нахрапистость, полушутливые поучения, жаргонные словечки и сленг, придуманный Киевстоунером, „Грибы“ изобретают нестандартный для русскоязычного хип-хопа язык. К слову о придуманном: что такое „пудинг“, в Киеве не знает никто, а и так не слишком знакомое русским слово „шуфлядка“ используется то ли для обозначения нижней части лица, то ли лица в целом: так, на концертах публику просят „трясти шуфлядками“».

Читатели поправляют: не шуфлядки, а шухлядки. Шухлядка — выдвижной ящик стола или шкафа, то есть сленговое название нижней челюсти. («Трясти шухлядками» — намек на употребление MDMA и спидов?)

Сразу несколько читателей предложили свои варианты правильного написания этого слова. Какой из них употребляется чаще?

🇷🇺 Шуфлядка

🇺🇦 Шухлядка

Граничащий с Гонконгом Шэньчжэнь был основан в 1979 году в рамках китайского эксперимента по созданию свободных экономических зон, а теперь это один из главных промышленных мегаполисов мира, и именно здесь полмиллиона китайских рабочих на заводе Foxconn собирают ваши новые айфоны или PS4. А вот как выглядел рост города за последние 30 лет. (Шэньчжэнь расположен в правой части кадра — на востоке дельты Жемчужной реки.)

А вот моя любимая агломерация Копенгаген-Мальмё: на видео видно, как между Данией и Швецией появился Эресуннский мост, а портовые районы городов переживают джентрификацию.

Мой пост о домашнем насилии стал невероятно популярен — я его писал, чтобы проговорить для самого себя какие-то вещи, и не ожидал такой реакции. Это очень важная тема, которую нужно обсуждать, но, простите, сам я не готов становиться символом борьбы, только пытаюсь разобраться в своей маленькой жизни. Однако если отстраниться от ситуации, то интересно наблюдать, как твой личный опыт оказывается универсальной историей, вызывающей сопереживание и рефлексию по поводу своей собственной жизни у многих людей.

(Хотя я должен признаться в одной вещи: мне было очень неприятно читать оскорбления от некоторых людей в адрес моего отца; это моя жизнь и мой нарратив, и это я могу осуждать его. Ну и потом, «твой близкий и любимый человек — мразь» — не самый мудрый способ поддержать кого-то.)

Но сказав «А», нужно сказать и «Б»: эта история не только и не столько о насилии.

У тебя может быть жесткий отец. Или доминантная мать, которая каждую неделю устраивает скандалы по телефону, потому что ты уделяешь ей мало внимания и не заводишь детей, а ведь она так хочет внуков. А, может быть, ты никогда и не подвергался дома ни физическому, ни психологическому насилию, и у тебя просто хорошие мама и папа, которые очень любили тебя — возможно, даже слишком любили. Но, мне кажется, в моем поколении — то есть среди тех, чье детство или юность пришлись на 1990-е и начало 2000-х — лишь немногие довольны отношениями со своими родителями. И мало кто ни разу не испытывал чувства вины за то, что он плохой сын или она плохая дочь.

Родители просто другие, и не очень понятно, как с ними разговаривать — именно разговаривать, а не осведомляться о здоровье и болтать о мелких бытовых вещах. Они выросли еще в СССР, и разница между нашими поколениями куда глубже, чем между ними и их родителями. И в тот момент, когда по-хорошему нужно было разговаривать с нами, воспитывать нас, им было просто не до того. «Мам, у меня было несчастливое детство. — Да как ты смеешь, мы тебя в 1990-е растили».

Вопрос о том, что воспитание ребенка должно строиться на уважении его качеств и интересов, а не навязывании ему определенных установок и постоянном контроле с наказанием, — лишь следствие этого мировоззренческого конфликта.

Впрочем, это мое субъективное мнение, и, вполне возможно, оно ошибочно. Но тема отношений родителей и детей в России не проговорена; самое время прервать это общее молчание.

Как изменяется восприятие: в каком-нибудь 2010 году «Сапсан» казался чудом, а сейчас только и думаешь — ну как так, за базовую стоимость тут нет ни розеток, ни wi-fi. 🚆

Идея для стартапа: утренний рейв в «Ашане».

Пару дней назад в Петербурге после десяти лет строительства наконец-то открыли Западный скоростной диаметр — автомагистраль, которая проходит с юга на север города сквозь промзоны и спальники и минует центр вдоль Финского залива. Ее самый интересный участок — как раз приморский: попадая на территорию порта, трасса поднимается на высоту 50 метров, чтобы пропускать суда, идущие через Морской канал, пролетает над хрущевками Канонерского острова, а потом идет над морем по эстакаде в сторону Васильевского острова.

Ровно год назад The Village как раз написал о том, как над головами жителей Канонерки строят трассу, а фотограф Виктор Юльев снял фантастический репортаж с острова.

Но самое интересное в этой съемке — не кадры растворяющегося в тумане города, а трогательное фото одного местного жителя. Вот оно: