Где ты живёшь? В капсульной башне «Накагин» Кисё Курокавы.

Круто, Дмитрий Маликов зашел посудить Versus.

Маликов — великий человек, и в моем пантеоне богов 1990-х он вообще примерно на втором месте после Валерия Меладзе, но интересно другое.

Во-первых, баттлы в 2016 году окончательно стали мейнстримом, и жалко, что только The Village последовательно делает про них материалы: вот об организаторах баттлов, вот о женском баттл-рэпе, а вот — о том, сколько зарабатывает условный Галат. Хочу еще больше материалов, и не только у нас, но и в других местах. Это же дух молодости, самое классное.

Во-вторых, Маликов очень интеллигентный и смущающийся, но вообще-то слишком заметно, насколько он масштабнее всех окружающих вместе взятых. Он человек из эпохи централизованной доставки контента, и кем бы ты ни был в России 1990-х, ты не можешь его не знать; сейчас мир фрагментирован, и такое невозможно. И чуваки, конечно, шутят о том, что аудитория певца — это мамка все того же Галата, и сам он подшучивает над собой, но все это незлобно: господи, рядом с тобой чудо произошло, тут живой Маликов на баттле!

(Показательно, что главный медийный скандал последнего времени запустил тоже человек из доинтернетной эпохи — Константин Райкин.)

Посмотрите Николая в его любимом жанре про Дурова.

Сегодня мы с Никитой объявили о своем уходе из LAM, и я вспомнил об одном трогательном совпадении.

Когда я только пришел работать в Hopes&Fears, за столом напротив меня оказался прикольный чувак с длинными волосами и в бейсболке козырьком назад — один из дизайнеров Look At Me. На рабочем месте у него валялась пачка комиксов, и мы заговорили о вышедшем за пару месяцев до того Battling Boy Пола Поупа — у меня он как раз был на бумаге, и я пообещал принести его в редакцию. Так мы и познакомились.

Спустя пару лет я главред The Village, Никита — арт-директор всех изданий компании, а Battling Boy наконец-то перевели на русский. Купить «Боевого парня» можно в «Чуке и гике» и «Двадцать восьмом». Стоит он всего 400 рублей, и это идеальный подростковый комикс, пусть и не самый массовый.

Если у вас есть ребенок, то это отличный подарок для него. А если ребенка нет, то просто купите комикс для себя: во-первых, Пол Поуп гений и как никто смешивает стилистику западных комиксов и манги. А во-вторых, наша индустрия комиксов — это, как и многие другие вещи в России, чистое подвижничество; если «Боевой парень» провалится, будет попросту жалко.

На прошлых выходных я был в Казани и дал интервью местному сайту Enter. Получилось довольно интересно, хотя и люди из медиа вряд ли почерпнут что-то новое. Краткий пересказ такой:

— Чего, по вашему мнению, не хватает российским медиа?

— Российским медиа не хватает денег.

Вот еще мой любимый момент: «Важно во всей этой ситуации не забывать об одном. О чем бы ты ни рассказывал — о вещах, парках, кофе в модных местах — ты всегда рассказываешь об обществе и его желаниях, и словно Парфенов в «Намедни» складываешь портрет этого общества из повседневных вещей. Проблема многих лайфстайловых изданий как раз в том и заключается, что они пишут об условных шмотках тупо как о шмотках, как-то глубже не рефлексируя на эту тему. А нет ничего важнее и интереснее людей, нас самих».

Класс.

«Афиша» протестировала в московских ресторанах мой любимый суп фо, который сейчас становится таким мейнстримом уровня хинкали и бургеров. Супер, что сделали, хотя нет вездесущего «Вьеткафе» (возможно, это и не нужно: есть PhoBo, с которым у сети один владелец и, видимо, одинаковое качество — но для массового читателя пояснение бы не помешало).

Результат не то чтобы удивляет: если вы ходите есть фо бо на Даниловский рынок или в Lao Lee, то все правильно делаете.

Ребята подогнали немного музыки с утра, топ.

В ноябре на русском наконец-то вышла «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, и это очень классно (хотя по пути издание и потеряло каноническую обложку).

«Шансы на перевод этого романа, как мне кажется, у нас ничтожно малы (хотя я рада буду ошибиться) — по многим причинам. Огромный объем (720 страниц), детальные сцены насилия (в том числе над детьми) и любовь между двумя мужчинами отнюдь не делают этот роман чернухой про геев, но это ж еще пойди докажи», — так написала о «Маленькой жизни» год назад переводчица «Щегла» Анастасия Завозова, а потом сама же и поучаствовала в работе над российским изданием.

«Маленькая жизнь» — расширение пространства борьбы в чистом виде: это очень тяжелый роман о травме, которая навсегда остается с тобой. Спокойный и последовательный разговор о том, о чем почти не говорят в России.

А еще этот роман важен мне самому, и вот почему.

В декабре моему отцу исполняется 50 лет.

Отец — интересный и нетривиальный человек. Бывший военный строитель, офицер, он отлично разбирается в истории, фортификации, боевой технике, оружии и военном обмундировании. Он прекрасный рассказчик, который может увлечь своими историями любого. Вместе с ним в детстве я часто гулял по всяким стройкам и разрушенным фортам и дотам, и это во многом предопределило мои будущие интересы. Но сам он никогда прямо не решал за меня, как мне жить, о чем мечтать, кого любить.

А еще мой отец годами жестко бил меня. В детстве работало правило трех предупреждений. Балуешься? Одно замечание, второе, а после третьего раза наказание. Вспылив, отец хватался за свой кожаный офицерский тапок и с размаху бил по голени, и еще, и еще. Меня старалась защищать мама, и прилетало и ей. Он знал, куда нужно бить; удары по голени — это очень больно, а потом ты ходишь с черными ногами: на одной семнадцать синяков, на другой еще десять, какие-то уже сходят, какие-то новые. Я до сих пор в любой ситуации предпочитаю носить брюки.

Став подростком, во время споров я скрывался в своей комнате и запирался на защелку — отец в ярости выломал ее. Однажды мы особенно сильно из-за чего-то поссорились; прямым ударом в лицо он сломал мои очки и уложил меня на пол, а потом встал мне коленом на грудь, пока я лежал, едва не захлебываясь от своей крови в горле. На следующий день он извинился и дал денег на новые очки. Кажется, с того момента мы больше ни разу не спорили, но и не общались толком.

В России не принято говорить о домашнем насилии, и я сам рассказываю о произошедшем во многом потому, что почти ничего не чувствую по этому поводу — разве что сожаление и какую-то усталость. Мне особо нечего добавить к этой паре абзацев: синяки на ногах прошли очень много лет назад, а оправ после той ссоры я сменил еще три штуки. Мне кажется, я давно простил своего отца — я не могу не любить его; вот только живу в другом городе и редко приезжаю погостить. Я никогда никого не ударю.

Но горькая правда заключается в том, что я до сих пор эмоционально изувечен. В один момент меня запросто можно растрогать до слез сентиментальным финалом «Прибытия», а в другой я буду со скучающим равнодушием наблюдать за жестокими убийствами в очередном корейском фильме.

Когда пару лет назад умерли мои дедушка и бабушка, я не почувствовал ничего. Мне хотелось загрустить, хоть как-то встрепенуться, но не вышло. И когда я вспоминаю детство, мне хочется по-настоящему закричать и заплакать; не останавливаться день, неделю, месяц, пока я не выплачу все слезы. Но я не могу.

Мой терапевт говорит, что это защитная реакция: когда-то очень давно, пережив травму, я словно выключил часть себя, чтобы игнорировать насилие и как-то функционировать дальше. Отец отбил мне не голени, а часть эмоций, и многие мои чудачества и странные черты характера лишь следствие этой травмы. Впереди у меня годы, чтобы все исправить.

Я оправдывал отца тем, что жестоким его сделала советская армия, и что его собственные родители сами были далеки от идеала. Но если я хочу включить себя обратно, мне нужно совершить первый шаг. В декабре у отца юбилей, и я поеду в Петербург, чтобы спросить его, зачем он все это со мной сделал.

9 декабря в Москву приезжают «Грибы», а Артем Макарский уже побывал на их первом концерте в Харькове и разбирает феномен группы, о которой никто не знал еще полгода назад.

Классно: «Смешивая браваду, нахрапистость, полушутливые поучения, жаргонные словечки и сленг, придуманный Киевстоунером, „Грибы“ изобретают нестандартный для русскоязычного хип-хопа язык. К слову о придуманном: что такое „пудинг“, в Киеве не знает никто, а и так не слишком знакомое русским слово „шуфлядка“ используется то ли для обозначения нижней части лица, то ли лица в целом: так, на концертах публику просят „трясти шуфлядками“».

Читатели поправляют: не шуфлядки, а шухлядки. Шухлядка — выдвижной ящик стола или шкафа, то есть сленговое название нижней челюсти. («Трясти шухлядками» — намек на употребление MDMA и спидов?)

Сразу несколько читателей предложили свои варианты правильного написания этого слова. Какой из них употребляется чаще?

🇷🇺 Шуфлядка

🇺🇦 Шухлядка