Третий эфир по МАК.

Это, конечно, зашквар и так делать не нужно, но сама ситуация вполне показывает, что творится в головах людей. И этой бабе вполне можно было бы помочь за куда меньший прайс, и помочь по-настоящему. За что, собственно, я и топлю.

1.1. Если хотите достать мед, не надо опрокидывать улей!

7 мая 1931 года Нью-Йорк был свидетелем самой сенсационной охоты на человека, какую видел когда-либо старый город. После нескольких недель погони Кроули-"два нагана" — гангстер и убийца, который, между прочим, не пил и не курил, был выслежен и "накрыт" в квартире своей любовницы на Вест-Энд авеню.

Полтораста полисменов и детективов осадили его убежище на верхнем этаже. Проделав отверстие в крыше, они пытались выкурить "копкиллера" слезоточивым газом. Потом они расставили пулеметы на крышах окрестных зданий и более часа один из красивейших кварталов Нью-Йорка оглашался треском револьверных выстрелов и пулеметных очередей. Кроули непрерывно отстреливался, скорчившись за перевернутым креслом. Десять тысяч взволнованных зрителей наблюдали за ходом битвы. Ничего равного этому не видывали ранее улицы Нью-Йорка.

Когда Кроули был схвачен, комиссар полиции Малруней заявил представителям прессы, что отчаянный "два нагана" был самым опасным преступником за всю историю Нью-Йорка. "Он убьет, — сказал комиссар, — ни за понюшку табака".

А как оценивал себя сам Кроули? Это известно потому, чт,о пока полиция вела стрельбу по его укрытию, он писал письмо, адресуя его "тем, кого это может касаться". И кровь, лившаяся из его ран, оставляла багровый след на бумаге. В этом письме Кроули писал: "Под моим пиджаком — усталое, но доброе сердце, которое никому не причинит зла".

Незадолго до этого Кроули было назначено любовное свидание на проселочной дороге из Лонг-Айленда. Внезапно к его машине подошел полисмен и сказал: "Покажите ваши права". Не говоря ни слова, Кроули вытащил наган и градом пуль сразил полицейского наповал. Кода тот упал, Кроули выскочил из машины, выхватил у умирающего офицера его револьвер и выстрелил еще раз в простертое тело. И вот этот убийца говорил: "Под моим пиджаком — усталое, но доброе сердце, которое никому не причинит зла".

Кроули был приговорен к смертной казни на электрическом стуле. Когда он входил в корпус смертников тюрьмы Синг-Синг он сказал: "Вот что я получаю за то, что защищал себя".

В этой истории примечательно то, что "два нагана"-Кроули считал себя ни в чем не виноватым.

Является ли необычайной подобная самооценка среди преступников? Если вы склонны считать, что это именно так, познакомьтесь-ка с нижеследующими фактами:

"Я потратил лучшие годы жизни на то, чтобы доставлять людям "зажигательные удовольствия" и помогать им приятно проводить время, и все, что получаю взамен - это оскорбления и существование загнанного человека".

Это сказал Аль-Капоне. Да, тот самый Аль-Капоне, некогда враг американского общества номер один, самый зловещий из представителей гангстеров, когда-либо терроризировавших Чикаго. Он не осуждает себя. Он действительно смотрит на себя как на благодетеля эдакий неоцененный и непонятый благодетель общества.

То же самое сказал и "немец"-Шульц перед тем, как скорчился под пулями гангстеров в Нью-Йорке. "Немец"-Шульц — одна из известнейших Нью-Йоркских "крыс" ("крыса" — гангстер, ставший доносчиком) — в интервью для газеты прямо заявил, что он — благодетель общества. И он верил в это.

На эту тему у меня была небезынтересная переписка с начальником тюрьмы Синг-Синг. Он утверждал, что немногие преступники, сидящие в Синг-Синге, считают себя дурными людьми. Они — точно такие же люди, как мы с вами, и так же рассуждают и объясняют свои поступки. Они могут объяснить вам, почему должны были взломать сейф или нажать на спусковой крючок. Большинство из них стараются с помощью аргументов, путаных или логичных, оправдать свои антиобщественные действия даже в собственных глазах, приходя таким образом к твердому убеждению, что их вообще не следовало сажать в тюрьму. Если Аль-Капоне, "два нагана"-Кроули, "немец"-Шульц и другие отпетые джентльмены, находящиеся за тюремными стенами, ни в чем не обвиняют себя, то что же сказать о людях, с которыми мы находимся в ежедневном общении?!

Покойный Джон Уанмейкер признался однажды: "Тридцать лет назад я понял что браниться, по меньшей мере глупо, что мне следует беспокоиться о преодолении своей собственной ограниченности, не беспокоясь о том, что бог не счел нужным распределить дар разумения поровну между всеми".

Уанмейкер рано постиг этот урок. Лично мне пришлось добрую треть века брести на ощупь в этом дремучем мире, прежде чем передо мной стала проясняться истина, что в 89-и случаях из ста человек ни в чем себя не осуждает, независимо от того, насколько он прав или неправ.

Критика бесполезна, ибо она ставит человека в позицию обороняющегося и побуждает его искать для себя оправдания. Критика опасна, ибо она ранит драгоценное для человека чувство собственного достоинства, наносит удар по его представлению о собственной значимости и возбуждает в нем чувство обиды и негодования.

В старой германской армии солдату не разрешалось подавать жалобу сразу после происшествия, давшего для нее повод. Он должен был сдержать первое чувство обиды, "заспать" его и остыть. Если же он подавал жалобу немедленно в день происшествия, его наказывали.

В повседневной жизни тоже следовало бы ввести подобный закон для ворчливых родителей, сварливых жен, бранящихся работодателей и целой армии несносных любителей выискивать чужие ошибки.

На страницах истории вы найдете тысячи примеров бесполезности чересчур строгой критики. Возьмите к примеру известную ссору между Теодором Рузвельтом и президентом Тафтом — ссору, из-за которой произошел раскол в республиканской партии и в Белый Дом вступил Вудро Вильсон, а в мировую войну была вписана яркая мужественная страница, изменившая течение истории. Окинем беглым взглядом события.

В 1908 году, уходя из Белого Дома, Теодор Рузвельт сделал президентом Тафта, а сам удалился в Африку пострелять львов. Когда же он вернулся, его раздражению не было границ. Он обвинил Тафта в консерватизме и постарался обеспечить выдвижение себя в кандидаты (на третий срок), для чего образовал партию "быков и лосей" ("быки и лоси" — прозвище национальной прогрессивной партии, выделившейся из республиканской партии под руководством Т.Рузвельта к выборам 1912 года), тем самым почти развалив республиканскую партию. В результате на следующих выборах Уильям Готвард Тафт и республиканская партия вышли вперед только в двух штатах — в Вермонте и Юте — самое сокрушительное поражение старой партии за всю историю.

Теодор Рузвельт обвинял Тафта, но обвинял ли сам себя президент Тафт? Конечно, нет. Со слезами на глазах Тафт говорил: "Я не вижу, как бы мог поступить иначе, нежели поступил". Кто же виноват? Рузвельт или Тафт? По правде сказать, не знаю и не стремлюсь узнать. Главное, к чему я стремлюсь, — это показать, что вся критика со стороны Рузвельта не убедила Тафта в том, что в поражении виноват именно он. Единственным ее результатом было то,что Тафт старался оправдать себя и повторял со слезами на глазах: "Не вижу, как бы я мог поступить иначе".

Или возьмем скандал с Типот Доум Ойл. (Типот Доум и Элк-Хилл возвышенности в штате Калифорния и Вайоминг, от которых получили названия нефтеносные районы, сданные в 1921 году Фоллом за взятку нефтепромышленникам Догени и Синклеру). Помните его?

Газетная шумиха вокруг этого дела не утихала несколько лет. Всколыхнулась вся страна. В американском обществе на памяти живущего поколения не случалось еще ничего подобного. Чисто фактическая сторона дела такова: Альберту Фоллу, министру внутренних дел в кабинете Гардинга, было поручено сдать в аренду частным фирмам нефтяные резервации Элк-Хилл и Типот Доум, ранее зарезервированные военно-морскому флоту США для использования в будущем.

Вы полагаете, что министр Фолл назначил публичные торги? Нет. Он без стеснения вручил лакомый контракт своему другу Эдварду Догени. А что сделал Догени? Он вручил министру Фоллу, любезно назвав это "ссудой", сто тысяч долларов.

Затем министр Фолл самовластно направил в район резервации морскую пехоту Соединенных Штатов, чтобы прогнать конкурентов, чьи расположенные по соседству с резервацией скважины не истощали бы запасов нефти Элк-Хилла.

Согнанные штыком со своих участков конкуренты кинулись в суд, и слетела крышка с пузатого чайника (игра слов: "сдуть крышку" — разоблачить, "типот доум" — пузатый чайник) со скандальной заваркой в сто тысяч долларов. Разразилось зловоние столь отвратительное, что стошнило всю страну. Администрация Гардинга была низвергнута, республиканской партии грозило полное крушение, а Альберт Фолл угодил за тюремную решетку.

Фолл был сурово осужден, осужден как немногие из общественных деятелей, когда-либо подвергавшихся осуждению. Раскаялся ли он? Ни в коем случае.

Несколькими годами позже Герберт Гувер упомянул в публичном выступлении, что смерть президента Гардинга была следствием душевных терзаний и мучений, ибо он был предан своим другом. Услышав это, миссис Фолл вскочила со своего кресла и, потрясая кулаками, вскричала рыдающим голосом: "Что? Гардинг был предан Фоллом? Нет! Мой муж никогда не предавал. Весь этот дом, полный золота, не соблазнил бы моего мужа поступить несправедливо. Он — единственный, кто был предан, послан на убой и распят!"

Перед вами человеческая натура в действии: виновный обвинит кого угодно, но только не себя. Мы все таковы. Итак, если завтра мы с вами поддадимся искушению кого-либо критиковать, вспомним Аль-Капоне, "два нагана"-Кроули, Альберта Фолла.

Признаем тот факт, что критика подобна домашним голубям. Она всегда возвращается обратно.

Признаем тот факт, что персона, которой мы вознамеримся сделать замечание и осудить, вероятно оправдает себя и осудит нас, или подобно благовоспитанному Тафту скажет: "Не вижу, как бы я мог поступить иначе, нежели поступил".

Субботним утром 15 апреля 1865 года Авраам Линкольн лежал, умирая, в комнатушке дешевого доходного дома напротив Фордс театра, где Бут выстрелил в него. Большое тело Линкольна лежало простертое по диагонали на покосившейся кровати, слишком короткой для него. Над кроватью висела дешевая репродукция с картины известного художника Роуза Бонера "красивая лошадь", и газовый рожок, мерцая, бросал унылый желтый свет.

Стоявший возле постели умирающего военный министр Стэнтон сказал: "Здесь лежит величайший из правителей, какого когда-либо видел свет".

В чем заключался секрет успеха Линкольна в обращении с людьми? Я изучал жизнь Линкольна в течение десяти лет и три года всецело посвятил работе над книгой, которую озаглавил "Линкольн, которого не знают". Я был убежден, что должен предпринять столь тщательное и исчерпывающее изучение личности Линкольна и его частной жизни, насколько это вообще в человеческих возможностях.

Я специально исследовал линкольновский метод обращения с людьми. Разрешал ли он себе удовольствие критиковать других? О, да! Когда он был еще молодым человеком в Пиджин Грих Воолей в штате Индиана, он не только критиковал, но даже писал письма и поэмы, высмеивающие людей, оставлял их на проселочных дорогах в таких местах, где они наверняка могли быть найдены. Одно из подобных писем стало причиной горькой обиды на всю жизнь.

Даже после того, как Линкольн стал практикующим адвокатом в Спрингфилде, штат Иллинойс, он открыто нападал на своих оппонентов в письмах, публикуемых в газетах. Но на этот раз он сделал это слишком оскорбительно. Осенью 1842 года он напрасно осмеял драчливого политикана по имени Джеймс Шилдс, ирландца по происхождению.

Написанный Линкольном пасквиль был опубликован в виде анонимного письма в газете "Спрингфилд Джорнал". Город покатывался со смеху. Чувствительный и гордый Шилдс вскипел от негодования. Он разузнал, кто написал письмо, вскочил на лошадь, прискакал к Линкольну и вызвал его на дуэль.

Линкольн не хотел драться. Он вообще был против дуэлей, но в данном случае не мог отказаться и должен был спасать свою честь. Ему предоставили право выбрать оружие. Поскольку у него были очень длинные руки и во время обучения в Вест-Пойнте он получил уроки фехтования, то выбрал кавалерийский палаш. На следующий день они встретились на песчаном берегу Миссисипи, готовые драться насмерть. В последний момент, однако, секундантам удалось предотвратить дуэль.

Это был наиболее тягостный личный инцидент в жизни Линкольна. Он стал для него бесценным уроком в искусстве обращения с людьми. Никогда более не пишет он унижающих чье-либо достоинство писем. И не осмеивает кого бы то ни было. С этого времени и впредь Линкольн более никогда никого и ни за что не подвергает личной критике.

В течение гражданской войны Линкольн одного за другим меняет генералов, стоящих во главе потомакской армии. Мак-Клеллан, Поп, Бернсайд, Хукер, Мид — и каждый из них, в свою очередь, совершал грубую трагическую ошибку, повергавшую Линкольна в отчаяние.

Половина нации (имеются в виду северяне) гневно осуждала бездарных генералов, но Линкольн, "без злобы к кому-либо, с доброжелательностью ко всем", сохранял спокойствие. Одно из наиболее любимых им изречений: "Не судите, да не судимы будете".

И когда мисс Линкольн и другие сурово осуждали южан, Линкольн отвечал: "Не осуждайте их, в подобных обстоятельствах мы стали бы точно такими же".

Если кто-нибудь и имел право на осуждение, то это, конечно, Линкольн. Приведем только одну иллюстрацию:

Битва при Геттисберге происходила в течение трех первых дней июля 1863 года. Ночью 4 июля, когда грозовые тучи разразились ливнем и затопили всю местность, Ли начал отходить в южном направлении. Достигнув со своей разбитой армией Потомака (Потомак — река, на которой находится г.Вашингтон), Ли увидел перед собой вздыбившуюся реку, о форсировании которой нечего было и думать, и армию союза (северных штатов) позади себя.

Ли был в ловушке. Он не мог убежать. То был бесценный, самим богом посланный случай, — одним ударом захватить армию ли и окончить войну. Взволнованный надеждой на такую удачу Линкольн приказал Миду атаковать ли, не созывая военного совета. Линкольн телеграфировал свой приказ и для вящей убедительности послал к Миду специального курьера с требованием немедленного начала военных действий.

А что же сделал генерал Мид? Совершенно противоположное тому, что было ему приказано делать. Вопреки приказу Линкольна, он созвал военный совет. Он колебался, он мешкал. Он посылал телеграммы со всевозможными отговорками. Он решительно отказался атаковать Ли. В конце концов вода спала и Ли увел свою армию за Потомак.

Линкольн был в ярости. "Что это значит?! — вскричал он в разговоре со своим сыном Робертом. — Великий боже! Что это значит?! Они были уже в нашей власти. Стоило только протянуть руку и они наши, но я никакими словами не мог сдвинуть нашу армию с места. В таких обстоятельствах любой генерал смог бы разгромить Ли. Если бы я был там, то мог бы захватить его".

Ужасно раздосадованный Линкольн сел и написал Миду нижеследующее письмо. Надо помнить, что именно в этот период своей жизни он был крайне умерен и сдержан в своей речи. И, следовательно, вышедшее из-под пера Линкольна в 1863 году письмо было равносильно строгому выговору.

"Мой дорогой генерал, не верю, что вы способны оценить размер несчастия, заключающегося в бегстве Ли. Он был в нашей власти, и мы должны были принудить его к соглашению, которым, учитывая другие наши недавние успехи, могла закончиться война.

Теперь же война может тянуться бесконечно. Если вы не решились атаковать ли в минувший понедельник, когда в этом не было никакого риска, как же сумеете вы сделать это по ту сторону реки, куда сможете взять не более двух третей имеющихся в вашем распоряжении сил? Бессмысленно было бы ждать этого, и я теперь не ожидаю от вас каких-либо крупных успехов. Ваш золотой случай упущен, и я безмерно огорчен этим".

Как вы предполагаете, что сделал Мид, когда прочитал это письмо? Мид никогда не видел этого послания. Линкольн никогда не отправлял его. Оно было найдено после его смерти.

Я предполагаю — это только догадка — что, написав это письмо, Линкольн посмотрел в окно и сказал себе: "Минутку. Может быть не стоит спешить. Легко мне, сидя в тиши белого дома, посылать Миду приказы вести войска в атаку, а если бы я был под Геттисбергом и видел столько крови, сколько видел ее Мид за последнюю неделю, и мои уши пронзало столько стонов и криков умирающих, может быть я тоже не так уж жаждал бы атаки. Если бы у меня был такой робкий характер, как у Мида, возможно, я поступил бы точно так же, как он. Послав это письмо, я отведу себе душу, но Мида это заставит искать оправдания, вынудит осудить меня. Оно возбудит у него тяжелое чувство, помешает дальнейшему использованию его как командующего, и, возможно, вынудит его вообще уйти из армии в отставку".

Итак, как я уже сказал, Линкольн отложил письмо в сторону, ибо на горьком опыте знал, что резкая критика и выговоры почти неизменно оканчиваются ничем.

Теодор Рузвельт говорил, что когда он как президент сталкивался с какой-нибудь запутанной проблемой, то обычно оборачивался и поднимал взгляд на большой портрет Линкольна, висевший на стене, и спрашивал себя: "А как бы поступил Линкольн, если бы был на моем месте? Как он решил бы эту проблему?"

В следующий раз, когда мы почувствуем искушение всыпать кому-нибудь по первое число, извлечем из кармана пятидолларовый банкнот, посмотрим на изображение Линкольна на нем и спросим себя: "А как бы поступил в подобной ситуации Линкольн?"

Известен ли вам какой-нибудь человек, кого вам хотелось бы изменить, исправить, сделать лучше? Если да, то великолепно. Я в совершенном восторге. Но почему бы вам не начать с самого себя? Даже с чисто эгоистической точки зрения это несравненно выгодней, чем стараться улучшать других и, между прочим, значительно безопасней.

"Когда человек начинает войну с самим собой, — сказал Броунинг, — он уже чего-то да стоит."

Самоусовершенствование, вероятно, займет у вас время до рождества. Затем вы сможете хорошо отдохнуть в праздники, а новый год посвятите критике и исправлению других людей.

Но самоусовершенствование — прежде всего.

"Не пеняй соседу за снег на его крыше, — говорил Конфуций, — когда у тебя самого порог не очищен".

Когда я был молод и изо всех сил старался производить впечатление на людей, то написал глупейшее письмо Ричарду Гардингу Дэвису — писателю, который был в то время заметной фигурой на литературном горизонте Америки.

Предварительно я почерпнул о нем сведения из журнальной статьи и попросил Дэвиса сообщить мне о его методах работы. Несколькими неделями ранее я получил от некой персоны письмо, которое заканчивалось следующим выражением: "Продиктовано, но не читано".

Дэвис не стал себя затруднять ответным письмом. Он просто вернул мне мое, приписав внизу: "Ваш скверный стиль может быть превзойден только вашими скверными манерами".

Несомненно, я совершил ошибку и, может быть, заслужил его выговор. Но, будучи человеком, я обиделся. И обида эта была столь жгучей, что когда через десять лет я прочел о смерти Ричарда Гардинга Дэвиса, то единственная мысль, которая мелькнула в моем сознании к стыду своему должен признаться в этом — было воспоминание о боли, которую он мне причинил.

Если вам завтра захочется нанести обиду, которая способна причинять боль в течение десяти лет и длиться до самой смерти, разрешим себе выпустить жало критики, но давайте не будем считать, как мы считаем обычно, что мы справедливы.

Будем помнить при общении с людьми, что мы общаемся с нелогичными созданиями, с созданиями эмоциональными, обросшими колючими предрассудками и движимыми гордостью и тщеславием.

Критика — это опасная искра, которая может стать причиной взрыва в пороховом погребе гордости. Порой случается, что подобные взрывы ускоряют смерть. К примеру, генерал Леонард Вуд подвергся критике и не был утвержден командующим экспедиционной армией, направляющейся во Францию. Это нанесло удар по его гордости, вероятно, сократив жизнь.

Едкая критика явилась причиной того, что чувствительный Томас Харди, один из прекраснейших романистов, обогативших английскую литературу, навсегда отказался от художественного творчества. Критика толкнула английского поэта Томаса Чаттертона на самоубийство. Бенджамен Франклин, не отличавшийся тактом в юности, стал столь дипломатичен, столь справедлив в обращении с людьми, что был назначен американским послом во Францию. В чем секрет его успеха?

"Я не склонен дурно отзываться ни о ком, — говорил он — и о каждом говорю все хорошее, что мне о нем известно".

Глупец может критиковать, осуждать и высказывать недовольство. И большинство глупцов так и делает.

Но чтобы понимать и прощать, необходимо овладеть характером и выработать самоконтроль.

"Великий человек обнаруживает свое величие, — сказал Карлейль, — тем, как он обращается с маленькими людьми".

Вместо того, чтобы осуждать людей, постараемся понять их. Постараемся постичь, почему они поступают именно так, а не иначе. Это бесконечно более выгодно и интересно, чем критиковать, это порождает взаимное понимание, терпимость и великодушие. "Все понять — все простить".

Как сказал доктор Джонсон: "Сам бог не судит человека, пока не кончатся дни его".

Почему же должны судить мы с вами?

Расклад по Казахстану. Поскольку я не разбираюсь, мне было интересно. Там у них своя атмосфера).

​​Сериал «Слепая» и реальная жизнь

Есть такой мракобесный сериал «Слепая». На мой взгляд, коню должно быть понятно, что это всё ПОСТАНОВКА. Там все актеры. И что нет никакой Бабушки Нины.

Ан нет. Понятно это очень не всем. У многих людей вместо головы — телевизор. Который совсем не зря зовут зомбоящиком.

Впрочем, многим мужчинам точно так же непонятно, что в порно — все актеры. И что тащить в супружескую постель всякое из порно — это верх идиотизма. Но ведь тащат же! Типа, from ass to mouth. А потом удивляются: что ж такое? Я же в кино видел!

Это всё равно как надеть костюм Человека-Паука и прыгнуть с крыши — должны же появиться паучьи нити и задержать падение! Эта тема хорошо раскрыта в фильме «Пипец», каковой советую посмотреть в переводе Гоблина.

Так вот, очень не всем понятно, что Бабушка Нина — это АКТРИСА. А то, что это понятно не всем, мы узнали, посмотрев Вордстат. И сделали сайт про Бабушку Нину. Мол, мы тут на сайте знаем, где она живет, и она с нами сотрудничает.

И потёк поток страждущих. Всем им мы делаем ритуалы от лица Бабушки Нины. Всем помогаем (без иронии). Советом, сессией терапевтической, книжкой полезной. Бабушка Нина, конечно, про книжки не знает, она же слепая, но мы тут при ней тоже не пальцем деланые. Она нас благословила на это. В общем, помогаем.

На одной Бабушке Нине мы с Магом-Миллионером (ММ) заработали миллиона уже полтора, за всё время существования этого сериала. А уж сколько мы заработали за счёт Битвы Экстрасенсов... Алан Чумак удавился бы от зависти. Но, конечно, перепрыгнуть Дмитрия Гордона с его пирамидками Ю-Шинсе нам пока не удалось).

А началась вся эта наша движуха с Бабушкой Ниной тогда, когда ко мне по детективной работе обратилась одна женщина и сказала, что заплатит «любые деньги», если мы поможем ей найти Бабушку Нину.

Тут, помню, у меня в голове натурально что-то перекосилось. Типа: ЧТО?! ЧТО, БЛЯТЬ?! БАБУШКУ НИНУ? (ты тупая, что ли?) ... Да-да, конечно, постараюсь найти!

(Вспомнился старый мем про плавучий храм «Святой Владимир».)

А ведь точно такие же сериалы есть и зарубежные! И вообще вся эта магическая тема раскачивается заинтересованными, и на раскачку тратятся ОГРОМНЫЕ ДЕНЬГИ.

Можно, конечно, всем этим и не пользоваться. А можно и пользоваться. Мы с ММ давно выбрали, что будем пользоваться.

Кашпировскому на том технологическом уровне понадобились на раскрутку ГОДЫ. А здесь можно выйти на вполне приличный уровень всего за год. Телевизор-то у каждого в кармане теперь!

Вот и вопрос: почему лично вы еще не запрыгнули на волну? Мм?


P.S. Помните! Вам не нужна тысяча клиентов! Нужно просто помогать людям с помощью разных инструментов, и вас будут передавать с рук на руки. А если вы добавите к этому чуточку маркетинга, то будете вне конкуренции.

Маг — это консультант. А магия — это способ получить клиента, с которым потом можно работать по-всякому. Помогать как психолог, как юрист, как эзотерик, как детектив. Вникаете и помогаете. Просто даже тем, что выслушиваете. Люди начинают верить в себя, и у них постепенно всё налаживается.

​​ДАЙДЖЕСТ

— Что делать, если телефон упал в воду или просто промок

— Казино Azino777 управлялось через Украину.

— Я сбил пешехода: Мой печальный опыт.

Оборвалась закачка. Завтра утром залью урок 4 по МАК.

Админам ТГ-каналов на заметку 🤣

Четвертый эфир по МАК.

1.2 Величайший секрет обращения с людьми.

Существует только один путь под небом убедить кого-либо что-либо сделать. Приходилось ли вам задумываться над этим? Да, один-единственный путь — это заставлять другого захотеть сделать это. Запомните, другого пути нет.

Конечно, вы можете заставить человека "захотеть" отдать вам часы, ткнув ему под ребра револьвер. Вы можете принудить служащего к разовому акту повиновения — пока вы не отвернулись от него — пригрозив ему увольнением. Вы сможете ремнем или угрозой заставить ребенка сделать, то чего вы хотите. Но эти грубые методы имеют крайне нежелательные последствия.

Единственный способ, которым могут убедить вас что-либо сделать — это предложить вам то, чего вы хотите.

А что вы хотите? Знаменитый доктор Зигмунд Фрейд из Вены, один из наиболее выдающихся психологов двадцатого столетия, говорит, что все наши поступки берут начало в двух мотивах: в сексуальном влечении и в желании быть великим.

Профессор Джон Дьюи, наиболее глубокий американский философ, формулирует это несколько иначе. Доктор Дьюи говорит, что глубочайшим стремлением человеческой натуры является "желание быть значительным". Запомним это выражение: "Желание быть значительным". Это очень важно. В этой книге вы очень много услышите об этом.

Чего же вы хотите? Не столь уж многого. Но того немногого, что стало для вас желанным, вы желаете страстно, с настойчивостью не допускающей мысли об отказе.

Почти все нормальные взрослые люди хотят:

1. Здоровья и безопасности.
2. Пищи.
3. Сна.
4. Денег и того, что на них приобретается.
5. Уверенности в своем будущем.
6. Сексуального удовлетворения.
7. Благополучия своих детей.
8. Чувства своей значительности.

Почти все желания удовлетворимы, все — за исключением столь же глубокого и властного, как потребность в пище и сне, но оно редко бывает удовлетворенным. Фрейд его называет "желанием быть великим", а Дьюи — "желанием быть значительным".

Линкольн однажды начал письмо словами: "Каждому нравится, когда его хвалят". Уильям Джеймс (американский философ) сказал: "Глубочайшим принципом человеческой натуры является страстное желание получить признание своей ценности". Заметьте, он не сказал "желание" или "сильное желание". Он сказал "страстное желание".

Это мучительный неутолимый голод человеческого сердца, и тот редкий человек, который утоляет его, будет владеть душами, и "даже могильщик пожалеет о дне его смерти".

Потребность в сознании своей значительности — одно из главных различий между человеческим родом и животными. К примеру: когда я был деревенским мальчиком в Миссури, мой отец выводил чистокровных дюрок-джерсийских свиней и породистых беломордых коров.

Мы обычно выставляли наших свиней и коров на сельских ярмарках и выставках животного инвентаря по всему среднему западу. Раз двадцать мы выигрывали первый приз. Мой отец прицепил призовые голубые ленты на длинное полотнище белого муслина, и, когда в дом приходили друзья или визитеры, он доставал его. Отец держал один конец, а я — другой, и таким образом мы демонстрировали гостям наши голубые ленты.

Свиньи не интересовались голубыми лентами, которыми их награждали. Но отец мой интересовался. Эти призы повышали у него чувство своей значительности.

Если бы наши предки не обладали этим пламенным стремлением почувствовать свою значительность, цивилизация была бы невозможна. Без него мы были бы подобны животным.

Именно желание ощутить свою значительность толкнуло необразованного и забитого нуждой приказчика из бакалейной лавки к изучению книг по вопросам права, найденных на дне бочонка с домашним скарбом, купленным им за пятьдесят центов. Вы, вероятно, слышали об этом приказчике бакалейщика. Его звали Линкольн.

Именно желание почувствовать свою значительность вдохновило Диккенса на создание бессмертных романов. Оно вдохновило сэра Кристофера Рена создать свою симфонию в камне. Это желание заставило Рокфеллера копить миллионы, которых ему никогда не истратить, и богатейшего человека в вашем городе построить дом, намного превосходящий своими размерами его потребности.

Это желание заставляет вас одеваться по последней моде, водить машину самой последней марки и распространяться о том, какие изумительные у вас дети.

Именно это желание соблазняет многих подростков становится гангстерами и бандитами. "Нынешний юный преступник помешан на самом себе, — говорил главный полицейский комиссар Нью-Йорка Малруней, — и первое, о чем он просит после ареста, это газеты с сенсационными сообщениями, делающими из него героя. Неприятная перспектива угодить в "теплое местечко" — на электрический стул — кажется ему чем-то отдаленным и незначительным, пока он пожирает глазами свое изображение, делящее место с портретами "крошки Руфь", Ла-Гардни, Эйнштейна, Линдберга, Тосканини или Рузвельта".

Если вы скажете мне, благодаря чему вы обрели чувство своей значительности, я скажу вам, кто вы. Это определяет ваш характер. Это — наиболее существенный ваш признак.

К примеру, Джон Д.Рокфеллер сильнее почувствовал свою значительность, пожертвовав деньги на сооружение современной больницы в Пекине, проявив заботу о миллионах больных людей, которых никогда не видел и не увидит.

Дилленгер же, наоборот, обрел чувство своей значительности в бандитизме, грабеже банков и убийствах. Однажды в Миннесоте, когда за ним гналась полиция, он ворвался в одну аптеку и крикнул: "Я — Дилленгер!" Он был горд тем, что является врагом общества номер один. "Я не трону вас", — сказал он. (В 1933 году гангстер Д.Дилленгер был официально объявлен президентом Рузвельтом врагом американского общества номер один).

Главное различие между Дилленгером и Рокфеллером в том, благодаря чему они приобрели свое чувство значительности. История пестрит любопытными примерами того, как известные люди старались приобрести чувство своей значительности.

Даже Джордж Вашингтон хотел, чтобы его титуловали "его величество президент Соединенных Штатов". Колумб домогался титула "адмирала океана и вице-президента Индии". Екатерина Великая отказывалась вскрывать письма, на которых не значилось: "Ее императорскому величеству". Миссис Линкольн, будучи хозяйкой белого дома, подобно тигрице набросилась на миссис Грант, вскричав: "Как вы смеете садиться в моем присутствии раньше, чем я вам предложила это?!"

Наши миллионеры помогали финансировать экспедицию адмирала Бэрда в Антарктиду с условием, что цепи ледяных гор будут названы их именами. А Виктор Гюго питал надежду, ни много ни мало на то, что Париж будет переименован в его честь. Даже Шекспир, величайший из великих, пытался добиться блеска своему имени приобретением гербового щита для своего рода.

Иногда люди изображают из себя беспомощных больных, чтобы привлечь к себе повышенное внимание и сочувствие, и обрести тем самым чувство своей значительности. Взять, к примеру, миссис Мак-Кинли. Она наслаждалась чувством своей значительности, заставляя мужа, президента Соединенных Штатов, пренебрегать важными государственными делами и сидеть неподвижно в течение четырех часов, облокотившись о ее постель и лелея ее сон. Она утоляла снедавшую ее жажду повышенного внимания, заставляя его оставаться с нею, когда к ней приходил зубной врач; и однажды устроила ему сцену за то, что он оставил ее одну с дантистом, чтобы провести назначенное свидание с Джоном Геем.