Я призываю к вашей доброте! Я зову ваше сердце, ваше доброе от рождения сердце! Ваше милосердие, друзья!

Нужно лишь верить в человека.

– Кто вы? – подняв брови, протянул нищий. – В ваших волосах свет от лампы. Вы словно сошли с иконы.

Вид деревянных нар вызывает у меня отвращение. Сколочены на скорую руку, кишащие насекомыми. Неужели это место человека? Сюда даже жалко животное приютить. Кажется, в подобных ситуациях человек опускается ниже и ниже, минуя всех, как принято говорить, братьев меньших, и, доходя до самого дна, мы приобретаем временные подобия гробов, эти гнилые нары, чтоб потом заменить их на настоящие. Или не заменить вовсе: земля принимает всех.

До какого состояния нужно довести человека, чтоб он вовсе потерял веру? Погрузить его на самое дно, приговорить его к мучениям, но не назвать срока его освобождения. Сделать его слепым, дабы он не знал, где брезжит свет надежды и куда ему держать путь.

Мои пальцы перебирают страницы книги, как это часто случается в особо скучные минуты, когда нет сил даже занять чем-либо свой мозг. Я гляжу на буквы и строчки, они кажутся такими далёкими. Прежде они разжигали во мне огромный интерес и чувство блаженства. Сейчас, пред ликом смерти, мне они кажутся пустыми. Они – лишь буквы, я – лишь маленький солдат. Возможно, мы все значим ровно ничего.

Грудь саднит. Кажется, она так мала, но сколько чувств в ней вспыхивает иной раз, что даже мирового океана было бы недостаточно, дабы их разместить.

О чем первая часть?

Моя беда в том, что, попав на каторгу и назовясь преступником, я никогда не был преступником и никогда не стану каторжником

Мне уже всё равно, монсеньор. Вы вообще уверены, что там что-то есть после смерти? Может, мы попусту плачем и молимся, а небеса пусты?

Но разве я уже не в аду? Разве что-нибудь может быть хуже моего настоящего положения?

За что-то меня ненавидят. Кому-то я мешаю. Этим утром я слышал, что людям была бы на радость моя смерть. Монсеньор, лучше мне умереть, нежели жить