Если бы он меня мог любить. Хоть немного. Он бы мог меня спасти. Мы бы убежали. Куда угодно! Далеко…

Ровно месяц. Ровно месяц одного и того же пути, в один и тот же час, от вечера к вечеру. Ровно месяц с тех пор, как ей запретили выходить из дома одной.
О причинах девушка догадывалась. Сперва они ее будоражили, вызывали ярость и прилив неистового бунтарства.Но, бойко раскалившись, пыл так же быстро погасился страхом, а после – отчаянием. Как и все несчастные, овладеваемые этим недугом, Рене впала в меланхолию. Более ничем не интересуясь, она убивала время сном.

Погрузившись в мысли, Рене не слышала собеседника. Смутное чувство не давало ей покоя с самого начала разговора, в речах гостя она находила то, чего ей остро не хватало в жизни. И она пыталась разгадать, отчего же трепещет в ней сердце, почему так пламенно оно тянется неясно к чему. Словно легавая, учуявшая запах дичи, страстно рыщет в поисках ее, задирает голову и водит чутким носом, Рене так же усердно искала в себе предмет, захвативший ее душу, не отпускавший и приводивший ее в смятение.
Тем предметом являлась свобода.

Вечер и ночь вселили в Рене бурю чувств; она не могла спать и ходила по комнате, неустанно размышляя. Со стола за ней безмолвно наблюдали книги – Монтескье, Вольтер, Марат и прочие. Оглядываясь, она будто искала в них подтверждение правильности своих мыслей.

Нестор д'Арно провел практически всю свою жизнь за пределами Франции. Юность его прошла в Италии, Греции и Англии, в клубке мимолетных знакомств, зыбкой влюбленности, путешествиях и безрассудствах. К тридцати семи годам барон взял себя в руки и словно стал иным человеком. Ребяческое сумасбродство осело на дно его существа.

В Италии ее сделали точно по моему заказу… Конечно, я опасался, что она не будет готова к сроку, но все обошлось как нельзя лучше. Готовые гитары не привлекали моего внимания, я хотел… Право, не знаю, как объясниться… Хотел заключить в сей вещице частицу себя, чтобы, играя, вы помнили обо мне. Не эгоистично ли это звучит? Меня лишь счастливит мысль о скромном местечке в ваших думах.

Упоенный ее вниманием, не так легко завоеванным спустя столько месяцев, барон готов был рассказать что угодно, лишь бы продлить время, когда она смотрит на него и внимает его словам.

Вы никогда не чувствовали ко мне ничего, кроме ненависти. Никто не любит своих мучителей.

В раннем детстве он жил то ли у кузины его деда, то ли у троюродной тетки. Впрочем, это не важно. В возрасте шести лет мальчишку забрал в Париж дальний родственник, с которым он и остался.

– Как тебя зовут?
– Мармонтель.
– Кто пел тебе эту песню?
Мальчик, припоминая, сощурился.
– Никто, мне песен не пели. Были у меня то ли какие-то кузины, то ли тетки. Но я вот сам для себя пою, – заявил он горделиво.

За три года босая нога Мармонтеля побывала во всех закоулках столицы. В нем кипела жажда ведать обо всем. Энергия пульсировала в столь юном тщедушном теле. Часто он не ночевал дома; слишком долгий путь от Монмартра до бульвара Опиталь, где затерялось место, называемое «домом». Мармонтель хотел знать всех, никто не хотел знать Мармонтеля; возможно, ему это шло на пользу.

Казалось, симпатия была пределом его спектра чувств для любого человека. Единственное, что он любил – свободу.

– Ты потерялся?
Малыш обернулся. Перед ним стоял Мармонтель, жующий гренку.
– Да, – обронил он.
– Что ж, из-за этого грустить теперь? – продолжал парнишка, протягивая кусок гренки. – На, держи. Еда богов! Ради этого я оставил на время поле боя. Понимаешь, голодное брюхо… как оно там?.. к побоищу глухо! – смех сотряс его тощую грудь. – Когда я был мальком, то так же терялся. Тут главное не отчаиваться и делать домом место, которое тебя приютило.

«Зонт» доступен для всех и каждого.

Множество вариаций завтраков, обедов и ужинов – плод стараний Мара, влюбленного в свою работу. Он отдавал последние силы, чтоб удержать достоинство и комфорт «Зонта». Он стремился угодить гостям, тем самым беднякам, которых он называл задушевными людьми. Кафе находилось не в лучшей точке города, и только репутация Мара, как великодушного хозяина, отводила плутов от ограблений; они знали: стоит им зайти, они станут желанными гостями. К чему рушить стены, в которых вам рады?

Поздний гость, неспешно продвигаясь вглубь зала, вслушивался в речи, не веря, как сильно изменились настроения в «Зонте»: раньше ночи здесь проходили в заурядном гулянии, люди приходили сюда, чтоб отдохнуть от накала работы. Теперь же народ валил в неприметное кафе, чтоб увидеть приятелей по несчастью, сплотиться в общем гневе, выразить то, о чем нельзя заикаться днем с неверными людьми. Тут же все люди верные. И по мышлению, и друг другу. Незаметно для себя «Рваный зонт» стал домом для революционно настроенных умов.

Они остановились на углу улицы Пуатвен, где под разбитым фонарем значилась вывеска «Рваный зонт». Мар замер напротив друга, вперив в него взгляд, съедаемый усталостью и тревогой.
– Я не революционер, – изрек он, слабо разводя руками. – Мне по нраву реформы. Но я понимаю, что они ничего не дадут. К сожалению, мир меняется только под воздействием крайне радикальных сил. Так было всегда.
Отперев дверь, он жестом пригласил друга войти, но тот отказался.
– Ты не злись, Франц. Такие уж мы, какие есть: ничтожные, нужные лишь самим себе.

Троица всегда держалась вместе; Эжен, мало выказывавший интерес к революционному делу, увлекся делами сердечными и ни на секунду не отходил от премилой Софи, расцветавшей от его внимания; Жак упорно проповедовал милосердие всем ушам, готовым его выслушать, спорил с немногими очерствевшими, хватался за нити любых разговоров и в одну и ту же минуту будто присутствовал везде; маленький оратор, чье лицо еще хранило плавные детские черты, вступавшие в конфликт с сурово-тяжелым синим взором, набирал популярность среди посещающих «Рваный зонт»; он умело руководил настроением толпы, как дирижер, управляющий оркестром. Имя его нередко забывалось. Его порой называли новым Демосфеном, а чаще всего – Сен-Жюстом, что невероятно льстило юноше, но он неустанно поправлял собеседников: «имя мое – Сент-Огюст».

Эжен – раб Эроса – излучал свет лишь в кафе на Пуатвен, отнюдь не из-за хорошего алкоголя, а из-за присутствия его прелестной, его обожаемой, его дорогой Софи; редко он ронял улыбку или теплый взор в ее отсутствие, а с друзьями и вовсе обличался в угрюмого бирюка, отвечая на вопросы односложно и лениво.

– Революция – способ прогресса! – проговорил тот, обращаясь к толпе,– Это не есть воплощение прогресса, а именно шаг ему навстречу. Вдумайтесь: Великая революция принесла нам упразднение абсолютизма, мы наконец услышали о правах! Июльская революция дала нам расширение избирательного права, народ взял верх над аристократией. Теперь наша очередь сделать шаг!

Говорят, что нищета – бездна. Таковой она становится только тогда, когда никто не протягивает руку помощи. «Слишком безнадежно! Слишком далеко!» – думают люди и отступают. Тогда нищета – бездна. Но я хочу верить, что она лишь яма! Из нее можно вытащить человека или спастись самому! Можно, друзья, я верю!

– Спасли… Месье! Добрый месье!.. Как же это возможно? Другие прогоняли меня палками и камнями, а вы… Возможно ли?
– Возможно, – тихо отвечал ему спаситель. – Нужно лишь верить в человека.
– В какого такого человека?
Старец рывком оторвал голову от ног Жака и снизу вверх заглянул ему в глаза, как пес, ищущий взор хозяина. Истинное удивление пронзило его лицо и остановило поток слез.
– Кто вы? – подняв брови, протянул нищий. – В ваших волосах свет от лампы. Вы словно сошли с иконы.