Сидел он практически неподвижно. Если бы не судорожно вздымающиеся бока, можно было подумать, что мальчик уснул. Он даже не издавал звуков. Не рыдал, не всхлипывал, не стонал. Ведь у этого плача не было адресата, не было цели привлечь внимание. Ему не к кому было обратиться. Маленькие дети редко думают наперед, поэтому ужаснейший факт еще ждал его, потирая руки. Факт того, что в столь раннем возрасте мальчик остался один.

Тома вышел из спальни в зал и сразу же заметил тарелку и кружку на письменном столе. Неизменная записка лежала рядом. Еда и напиток периодически менялись – порой Гаэль приносил чай и омлет, молоко и вафли, сухари, лепешки или кашу; сейчас же он оставил какао с галетами. Но постоянным, незыблемым пунктом была записка. Любящий брат всегда клал ее на видное место, а Тома читал каждый раз, несмотря на то, что выучил ее наизусть.

Разглядывая обветшалый потолок, малыш заметил мелкие пучки плесени и паутину в углу.
– Мы счастливцы, – сказал он спустя время. – У нас есть собственные звезды и целая луна.

Тома шел дальше, потеряв направление и отдалившись в совершенно противоположную сторону от бульвара Капуцинок. Когда он, валясь с ног, прочел на табличке незнакомое «Жакле», голова его печально поникла, и он присел на ступени чьего-то дома.
Его мучил голод, холод и, более всего, страх за Гаэля. С содроганием он наблюдал восход.

Если бы он меня мог любить. Хоть немного. Он бы мог меня спасти. Мы бы убежали. Куда угодно! Далеко…

Ровно месяц. Ровно месяц одного и того же пути, в один и тот же час, от вечера к вечеру. Ровно месяц с тех пор, как ей запретили выходить из дома одной.
О причинах девушка догадывалась. Сперва они ее будоражили, вызывали ярость и прилив неистового бунтарства.Но, бойко раскалившись, пыл так же быстро погасился страхом, а после – отчаянием. Как и все несчастные, овладеваемые этим недугом, Рене впала в меланхолию. Более ничем не интересуясь, она убивала время сном.

Погрузившись в мысли, Рене не слышала собеседника. Смутное чувство не давало ей покоя с самого начала разговора, в речах гостя она находила то, чего ей остро не хватало в жизни. И она пыталась разгадать, отчего же трепещет в ней сердце, почему так пламенно оно тянется неясно к чему. Словно легавая, учуявшая запах дичи, страстно рыщет в поисках ее, задирает голову и водит чутким носом, Рене так же усердно искала в себе предмет, захвативший ее душу, не отпускавший и приводивший ее в смятение.
Тем предметом являлась свобода.

Вечер и ночь вселили в Рене бурю чувств; она не могла спать и ходила по комнате, неустанно размышляя. Со стола за ней безмолвно наблюдали книги – Монтескье, Вольтер, Марат и прочие. Оглядываясь, она будто искала в них подтверждение правильности своих мыслей.

Нестор д'Арно провел практически всю свою жизнь за пределами Франции. Юность его прошла в Италии, Греции и Англии, в клубке мимолетных знакомств, зыбкой влюбленности, путешествиях и безрассудствах. К тридцати семи годам барон взял себя в руки и словно стал иным человеком. Ребяческое сумасбродство осело на дно его существа.

В Италии ее сделали точно по моему заказу… Конечно, я опасался, что она не будет готова к сроку, но все обошлось как нельзя лучше. Готовые гитары не привлекали моего внимания, я хотел… Право, не знаю, как объясниться… Хотел заключить в сей вещице частицу себя, чтобы, играя, вы помнили обо мне. Не эгоистично ли это звучит? Меня лишь счастливит мысль о скромном местечке в ваших думах.

Упоенный ее вниманием, не так легко завоеванным спустя столько месяцев, барон готов был рассказать что угодно, лишь бы продлить время, когда она смотрит на него и внимает его словам.

Вы никогда не чувствовали ко мне ничего, кроме ненависти. Никто не любит своих мучителей.

В раннем детстве он жил то ли у кузины его деда, то ли у троюродной тетки. Впрочем, это не важно. В возрасте шести лет мальчишку забрал в Париж дальний родственник, с которым он и остался.

– Как тебя зовут?
– Мармонтель.
– Кто пел тебе эту песню?
Мальчик, припоминая, сощурился.
– Никто, мне песен не пели. Были у меня то ли какие-то кузины, то ли тетки. Но я вот сам для себя пою, – заявил он горделиво.

За три года босая нога Мармонтеля побывала во всех закоулках столицы. В нем кипела жажда ведать обо всем. Энергия пульсировала в столь юном тщедушном теле. Часто он не ночевал дома; слишком долгий путь от Монмартра до бульвара Опиталь, где затерялось место, называемое «домом». Мармонтель хотел знать всех, никто не хотел знать Мармонтеля; возможно, ему это шло на пользу.

Казалось, симпатия была пределом его спектра чувств для любого человека. Единственное, что он любил – свободу.

– Ты потерялся?
Малыш обернулся. Перед ним стоял Мармонтель, жующий гренку.
– Да, – обронил он.
– Что ж, из-за этого грустить теперь? – продолжал парнишка, протягивая кусок гренки. – На, держи. Еда богов! Ради этого я оставил на время поле боя. Понимаешь, голодное брюхо… как оно там?.. к побоищу глухо! – смех сотряс его тощую грудь. – Когда я был мальком, то так же терялся. Тут главное не отчаиваться и делать домом место, которое тебя приютило.

«Зонт» доступен для всех и каждого.

Множество вариаций завтраков, обедов и ужинов – плод стараний Мара, влюбленного в свою работу. Он отдавал последние силы, чтоб удержать достоинство и комфорт «Зонта». Он стремился угодить гостям, тем самым беднякам, которых он называл задушевными людьми. Кафе находилось не в лучшей точке города, и только репутация Мара, как великодушного хозяина, отводила плутов от ограблений; они знали: стоит им зайти, они станут желанными гостями. К чему рушить стены, в которых вам рады?

Поздний гость, неспешно продвигаясь вглубь зала, вслушивался в речи, не веря, как сильно изменились настроения в «Зонте»: раньше ночи здесь проходили в заурядном гулянии, люди приходили сюда, чтоб отдохнуть от накала работы. Теперь же народ валил в неприметное кафе, чтоб увидеть приятелей по несчастью, сплотиться в общем гневе, выразить то, о чем нельзя заикаться днем с неверными людьми. Тут же все люди верные. И по мышлению, и друг другу. Незаметно для себя «Рваный зонт» стал домом для революционно настроенных умов.

Они остановились на углу улицы Пуатвен, где под разбитым фонарем значилась вывеска «Рваный зонт». Мар замер напротив друга, вперив в него взгляд, съедаемый усталостью и тревогой.
– Я не революционер, – изрек он, слабо разводя руками. – Мне по нраву реформы. Но я понимаю, что они ничего не дадут. К сожалению, мир меняется только под воздействием крайне радикальных сил. Так было всегда.
Отперев дверь, он жестом пригласил друга войти, но тот отказался.
– Ты не злись, Франц. Такие уж мы, какие есть: ничтожные, нужные лишь самим себе.