Forwarded from Это Файб
Наткнулся на пугающий плакат времен НЭПа, когда работников советской сферы услуг и их клиентов принуждали бороться с мещанскими проявлениями – например, с чаевыми
👍9
Алкоголь в советской публицистике 20-х годов часто выступает не просто пороком, а скрытым спусковым крючком трагедий — тех, что начинаются буднично и заканчиваются необратимо. Пьянство, подчеркивали авторы, способно превратить в преступника вовсе не маргинала, а самого обыкновенного, «положительного» человека — добросовестного работника, семейного, уважаемого товарища.
Именно таким предстает герой заметки из газеты «Рабочий суд» — некий Б., приехавший в Ленинград по служебным делам. О нем пишут почти с теплотой: прекрасный товарищ, честнейший человек. И лишь одно роковое уточнение перечеркивает все остальное — «но пьяница». Вечер начинается вполне привычно: компания друзей, закуски, разговоры, бутылка за бутылкой. Ничто не предвещает катастрофы, и именно эта обыденность делает дальнейшее особенно жутким.
Среди гостей — близкий друг Б., некий К. Сначала между ними вспыхивают словесные разногласия, затем, по мере того как пустеют бутылки, спор перерастает в ссору, а ссора — в драку. Утро они встречают измотанными, с опухшими лицами, после ночи непрерывного питья. К. первым выходит на кухню умыться. Через мгновение туда заходит Б. — и, не сказав ни слова, вынимает из кармана пистолет и стреляет. Бывший друг падает замертво.
Так, по словам автора, еще вчера «хороший товарищ», человек, которого выбирали на ответственные должности, в одно мгновение превращается в осужденного убийцу, лишенного прав и репутации. И все же финальный акцент текста парадоксален: Б. объявляется «убийцей, но не преступником». Преступным, утверждает автор, было прошлое — та старая жизнь, насквозь пропитанная алкоголем, ядом, который продолжает действовать даже в «новой» реальности.
Герои и жертвы зеленого змия. Из наблюдений судебного работника // Рабочий суд. 1924. № 1–2. Стб. 30.
Именно таким предстает герой заметки из газеты «Рабочий суд» — некий Б., приехавший в Ленинград по служебным делам. О нем пишут почти с теплотой: прекрасный товарищ, честнейший человек. И лишь одно роковое уточнение перечеркивает все остальное — «но пьяница». Вечер начинается вполне привычно: компания друзей, закуски, разговоры, бутылка за бутылкой. Ничто не предвещает катастрофы, и именно эта обыденность делает дальнейшее особенно жутким.
Среди гостей — близкий друг Б., некий К. Сначала между ними вспыхивают словесные разногласия, затем, по мере того как пустеют бутылки, спор перерастает в ссору, а ссора — в драку. Утро они встречают измотанными, с опухшими лицами, после ночи непрерывного питья. К. первым выходит на кухню умыться. Через мгновение туда заходит Б. — и, не сказав ни слова, вынимает из кармана пистолет и стреляет. Бывший друг падает замертво.
Так, по словам автора, еще вчера «хороший товарищ», человек, которого выбирали на ответственные должности, в одно мгновение превращается в осужденного убийцу, лишенного прав и репутации. И все же финальный акцент текста парадоксален: Б. объявляется «убийцей, но не преступником». Преступным, утверждает автор, было прошлое — та старая жизнь, насквозь пропитанная алкоголем, ядом, который продолжает действовать даже в «новой» реальности.
Герои и жертвы зеленого змия. Из наблюдений судебного работника // Рабочий суд. 1924. № 1–2. Стб. 30.
🤔7👍5
В середине 1920-х годов советская пресса всё чаще обращалась к теме женской гигиены — и делала это в характерной для эпохи наставительно-предупредительной манере. На страницах журнала «Работница и крестьянка» подчёркивалось: подлинная красота начинается не с пудры и румян, а с чистоты тела. Авторы напоминали, что «гигиена требует» регулярно мыть всё тело горячей водой с мылом — не реже двух раз в месяц, а по возможности и чаще. Дополнительно рекомендовались ежедневные обтирания прохладной водой «до пояса» для закаливания и профилактики простуды.
Аргументация строилась просто и убедительно: если кожа «дышит», значит, любые плотные слои пудры и краски этому мешают. Следовательно, привычные косметические средства не только бесполезны, но и вредны.
Ещё резче эту тему развивала врач О. Боголюбова в статье «Косметические яды», опубликованной в «Красной газете» в 1927 году. Она начинала с социального противопоставления: совсем недавно, писала автор, право «раскрашивать физиономию» принадлежало исключительно «женщинам улицы». Грим артистов объясняется сценическим освещением, грим киноактёров — требованиями камеры. Но, по её мнению, увлечение косметикой среди «женщин труда», подростков и студенток — явление ничем не оправданное, особенно когда стремление к украшению выходит за пределы «понятия о красоте».
Рост спроса, утверждала Боголюбова, породил лавину предложений и спекуляций. Органы здравоохранения вынуждены вмешиваться, потому что при изготовлении косметики используются вещества, «не безразличные для здоровья», а порой и прямо ядовитые. Под поэтичными названиями вроде «молока лилии» или «берёзового крема», по её словам, скрывались вовсе не природные экстракты, а анилиновые красители и другие химические соединения. Красивое имя не гарантировало безопасности — напротив, маскировало потенциальную угрозу.
Особое негодование вызывали процедуры «институтов красоты». Так, способ разглаживания морщин путём впрыскивания под кожу парафина назывался «варварским». Да, морщины могли временно исчезнуть, но инородное вещество вызывало изменения рубцовой ткани, отёки и опухоли вокруг места инъекции. Врач подчёркивала: стремление к омоложению не должно оборачиваться разрушением здоровья.
Даже seemingly безобидные средства для полировки ногтей могли оказаться опасными. Жидкие составы признавались ядовитыми; приводился пример женщины, получившей тяжёлый дерматит из-за того, что во сне её щека долго соприкасалась с накрашенными ногтями. Этот частный случай превращался в иллюстрацию более широкой проблемы — бытовая неосторожность в сочетании с токсичными веществами.
В финале звучал уже не столько медицинский, сколько социальный упрёк. Моду, утверждала Боголюбова, диктуют праздные женщины. Но когда ей начинают подражать трудящиеся девушки, сокращая сон ради того, чтобы «подкраситься», это становится явлением общественно нежелательным. С косметикой следовало бороться не только как с источником возможного отравления, но и как с символом чуждых ценностей — излишества, праздности, поверхностной заботы о внешности в ущерб труду и здоровью.
Аргументация строилась просто и убедительно: если кожа «дышит», значит, любые плотные слои пудры и краски этому мешают. Следовательно, привычные косметические средства не только бесполезны, но и вредны.
Ещё резче эту тему развивала врач О. Боголюбова в статье «Косметические яды», опубликованной в «Красной газете» в 1927 году. Она начинала с социального противопоставления: совсем недавно, писала автор, право «раскрашивать физиономию» принадлежало исключительно «женщинам улицы». Грим артистов объясняется сценическим освещением, грим киноактёров — требованиями камеры. Но, по её мнению, увлечение косметикой среди «женщин труда», подростков и студенток — явление ничем не оправданное, особенно когда стремление к украшению выходит за пределы «понятия о красоте».
Рост спроса, утверждала Боголюбова, породил лавину предложений и спекуляций. Органы здравоохранения вынуждены вмешиваться, потому что при изготовлении косметики используются вещества, «не безразличные для здоровья», а порой и прямо ядовитые. Под поэтичными названиями вроде «молока лилии» или «берёзового крема», по её словам, скрывались вовсе не природные экстракты, а анилиновые красители и другие химические соединения. Красивое имя не гарантировало безопасности — напротив, маскировало потенциальную угрозу.
Особое негодование вызывали процедуры «институтов красоты». Так, способ разглаживания морщин путём впрыскивания под кожу парафина назывался «варварским». Да, морщины могли временно исчезнуть, но инородное вещество вызывало изменения рубцовой ткани, отёки и опухоли вокруг места инъекции. Врач подчёркивала: стремление к омоложению не должно оборачиваться разрушением здоровья.
Даже seemingly безобидные средства для полировки ногтей могли оказаться опасными. Жидкие составы признавались ядовитыми; приводился пример женщины, получившей тяжёлый дерматит из-за того, что во сне её щека долго соприкасалась с накрашенными ногтями. Этот частный случай превращался в иллюстрацию более широкой проблемы — бытовая неосторожность в сочетании с токсичными веществами.
В финале звучал уже не столько медицинский, сколько социальный упрёк. Моду, утверждала Боголюбова, диктуют праздные женщины. Но когда ей начинают подражать трудящиеся девушки, сокращая сон ради того, чтобы «подкраситься», это становится явлением общественно нежелательным. С косметикой следовало бороться не только как с источником возможного отравления, но и как с символом чуждых ценностей — излишества, праздности, поверхностной заботы о внешности в ущерб труду и здоровью.
👍11
Что-то очень необычное:
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
👍6🤯6
Немного про атмосферу московского Столешника переулка во времена НЭПа:
Лев Шейнин. «Новогодняя ночь»
…В Столешниковом переулке… нэп в те годы свил себе самое излюбленное гнездо. Здесь гуляли самые «роскошные» женщины Москвы, здесь были магазины самых дорогих вещей, здесь в маленьких кафе… собирались матерые дельцы, заключая на ходу головокружительные сделки и обдумывая очередные аферы. Здесь покупались и продавались меха и лошади, женщины и мануфактура, лесные материалы и валюта. Здесь черная биржа устанавливала свои неписаные законы, разрабатывая стратегические планы наступления «частного сектора». Гладкие мануфактуристы и толстые бакалейщики, ловкие торговцы сухофруктами и железом, юркие маклера и надменные вояжеры, величественные крупье, шулера с манерами лордов и бриллиантовыми запонками, элегантные кокотки в драгоценных мехах и содержательницы тайных домов свиданий со светскими манерами и чрезмерно ласковыми глазами, грузные валютчики, имеющие оборотистых родственников в Риге, и щеголеватые контрабандисты с восточными лицами, спившиеся поэты с алчущими глазами и мрачные, неразговорчивые торговцы наркотиками — вся эта нечисть стаями слеталась в Столешников переулок, отдыхала в нем, гуляла, знакомилась, встречалась.
Лев Шейнин. «Новогодняя ночь»
👍10🤔5
Фокстрот объявили вне закона
Сентябрьским вечером 1929 года в новом ленинградском клубе «Василеостровский металлист» развернулась настоящая культурная драма. Оперетта «Холопка», на которую возлагали большие надежды, вышла комом. Но настоящей катастрофой, по мнению культработника завода «Севкабель», стали антракты.
«В фойе во время антрактов играли духовой и неаполитанский оркестры, причем фокстротов и чарльстонов в их репертуаре было больше чем достаточно», — возмущался автор в заводской многотиражке «Кабельщик» 28 сентября 1929 года. И главное — молодежь! «У них ноги так и плясали, а не шли, выкидывая такие отвратительные па, которые даже и выразить трудно».
Заметка культработника — бесценный документ эпохи. Она показывает, как в конце 1920-х годов разворачивалась настоящая война с «буржуазной» культурой. Фокстрот, чарльстон, джаз — всё это объявлялось «халтурой», недостойной пролетариата. «Мы не думаем, что опереттами, чарльстонами и фокстротами мы подымем культурный уровень масс», — сокрушался автор.
Обратите внимание на финал: «Мы за искусство, за музыку, за пение… Мы вообще за все культурные и художественные мероприятия и начинания, но мы против халтуры, фокстротов и чарльстонов». Эта фраза — классический образец советского культурного дискурса тех лет. Нельзя отрицать искусство в принципе — это было бы не по-пролетарски. Но можно и нужно определить, какое искусство «подлинное», а какое — «халтура».
Интересно, что автор подписался просто «Культработник». Без имени, без инициалов — только функция. Он не столько выражал личное мнение, сколько транслировал позицию, которая тогда насаждалась сверху. Через год, в 1930-м, с окончательным сворачиванием НЭПа и усилением идеологического контроля, такие призывы станут нормой. А ещё через несколько лет танцы, которые сегодня казались «халтурой», объявят уже не просто безвкусицей, а «вредительством» и «политической диверсией».
Ирония истории в том, что через десятилетие, в 1940-е, на танцплощадках снова зазвучат фокстроты и танго — уже под названием «советских бальных танцев». Власть поймёт, что запретами веселье не победить, и решит его возглавить. Но в сентябре 1929-го до этого было ещё далеко, а культработник с «Севкабеля» искренне верил: если выкинуть из клубов «отвратительные па», культурный уровень масс немедленно поднимется.
Сентябрьским вечером 1929 года в новом ленинградском клубе «Василеостровский металлист» развернулась настоящая культурная драма. Оперетта «Холопка», на которую возлагали большие надежды, вышла комом. Но настоящей катастрофой, по мнению культработника завода «Севкабель», стали антракты.
«В фойе во время антрактов играли духовой и неаполитанский оркестры, причем фокстротов и чарльстонов в их репертуаре было больше чем достаточно», — возмущался автор в заводской многотиражке «Кабельщик» 28 сентября 1929 года. И главное — молодежь! «У них ноги так и плясали, а не шли, выкидывая такие отвратительные па, которые даже и выразить трудно».
Заметка культработника — бесценный документ эпохи. Она показывает, как в конце 1920-х годов разворачивалась настоящая война с «буржуазной» культурой. Фокстрот, чарльстон, джаз — всё это объявлялось «халтурой», недостойной пролетариата. «Мы не думаем, что опереттами, чарльстонами и фокстротами мы подымем культурный уровень масс», — сокрушался автор.
Обратите внимание на финал: «Мы за искусство, за музыку, за пение… Мы вообще за все культурные и художественные мероприятия и начинания, но мы против халтуры, фокстротов и чарльстонов». Эта фраза — классический образец советского культурного дискурса тех лет. Нельзя отрицать искусство в принципе — это было бы не по-пролетарски. Но можно и нужно определить, какое искусство «подлинное», а какое — «халтура».
Интересно, что автор подписался просто «Культработник». Без имени, без инициалов — только функция. Он не столько выражал личное мнение, сколько транслировал позицию, которая тогда насаждалась сверху. Через год, в 1930-м, с окончательным сворачиванием НЭПа и усилением идеологического контроля, такие призывы станут нормой. А ещё через несколько лет танцы, которые сегодня казались «халтурой», объявят уже не просто безвкусицей, а «вредительством» и «политической диверсией».
Ирония истории в том, что через десятилетие, в 1940-е, на танцплощадках снова зазвучат фокстроты и танго — уже под названием «советских бальных танцев». Власть поймёт, что запретами веселье не победить, и решит его возглавить. Но в сентябре 1929-го до этого было ещё далеко, а культработник с «Севкабеля» искренне верил: если выкинуть из клубов «отвратительные па», культурный уровень масс немедленно поднимется.
👍12
Казалось бы, в чем проблема для советской власти в танцульках? Ну танцует рабочая молодежь, ну покупает себя всякий шмот, а что такого? Вот какие, судя по прессе тех лет, советская власть видела проблемы.
Представьте себе заводской цех середины 1920-х. Утро, только что началась смена, а девушка у станка едва держится на ногах — глаза слипаются, руки не слушаются. Ночью она была на танцульке, плясала до упаду, а теперь должна отрабатывать смену. Знакомая картина? Для советской прессы тех лет — настоящий кошмар и повод для разгромных статей.
Вот как описывали эту сцену в газете «Листок рабкора» в январе 1925 года: «
Но проблема была не только в недосыпе. Вторая беда — деньги. Молодые работницы тратили львиную долю своей скромной зарплаты на то, чтобы выглядеть «прилично» на танцах: чулки, пудра, маникюр. И порой доходило до абсурда. Публицист М.А. Рафаил, будущий начальник Ленинградского управления по делам искусств, опубликовал в 1928 году письмо одного рабочего:
Для советского начальства такие истории были ножом острым. Мало того, что девушки тратят силы и здоровье на фривольные развлечения, так ещё и деньги, которые могли бы пойти на еду и мыло, улетают на косметику и танцы. А самое страшное — вместо строительства светлого будущего некоторые мечтают поскорее выскочить замуж и забыть про комсомол.
Представьте себе заводской цех середины 1920-х. Утро, только что началась смена, а девушка у станка едва держится на ногах — глаза слипаются, руки не слушаются. Ночью она была на танцульке, плясала до упаду, а теперь должна отрабатывать смену. Знакомая картина? Для советской прессы тех лет — настоящий кошмар и повод для разгромных статей.
Вот как описывали эту сцену в газете «Листок рабкора» в январе 1925 года: «
— Таня! Идешь на вечер?
— Как же, ведь меня там Ваня ждет!
И обе спешат домой завиваться, пудриться — и бегом на танцульку. Там дым столбом вплоть до утра. После танцульки усталые, разбитые — прямо к станку. Что за польза от такой работницы! Она еле на ногах держится. Разумно пользоваться удовольствиями, конечно, никто не запрещает. Но те увлечения танцульками, которыми грешат наши молодые работницы, следовало бы в корне пресечь. От них вред здоровью, вред и производству.
Но проблема была не только в недосыпе. Вторая беда — деньги. Молодые работницы тратили львиную долю своей скромной зарплаты на то, чтобы выглядеть «прилично» на танцах: чулки, пудра, маникюр. И порой доходило до абсурда. Публицист М.А. Рафаил, будущий начальник Ленинградского управления по делам искусств, опубликовал в 1928 году письмо одного рабочего:
Работница Н. зарабатывает 65 рублей в месяц. Она — член комсомола. Две трети жалованья у нее уходят на маникюр, краски, шелковые чулки и танцевальные вечера. Она почти голодает. Два-три часа после работы у нее уходит на приведение своего лица в порядок. В разговорах со мной она часто говорит: „Скорей бы обвенчаться, а потом я бы и совсем ушла из комсомола
Для советского начальства такие истории были ножом острым. Мало того, что девушки тратят силы и здоровье на фривольные развлечения, так ещё и деньги, которые могли бы пойти на еду и мыло, улетают на косметику и танцы. А самое страшное — вместо строительства светлого будущего некоторые мечтают поскорее выскочить замуж и забыть про комсомол.
👍9🥰2
Электротехник Боб
В конце 1920-х годов советская пропаганда внимательно следила не только за поступками, но и за внешним обликом молодёжи. Одежда, манера держаться, увлечение танцами — всё это могло восприниматься как сигнал: перед тобой не «новый человек», а тот, кто уклоняется от пролетарской нормы.
Особое раздражение вызывал типаж, который тогда называли почти диагнозом — «комсомолец-мещанин». Молодой рабочий, формально свой, но внутренне — уже чужой. В одном из текстов того времени этот образ выводится почти как карикатура — под именем «электротехник Боб»:
Перед нами — почти сценка: днём он рабочий среди рабочих, а вечером старается вырваться из этой среды хотя бы внешне. Смена имени — с Бориса на «Боба» — становится символом этой двойной жизни.
Здесь особенно важна деталь — «визитные карточки». В мире, где декларировалось равенство, сама идея подобного самопредставления уже выглядела подозрительно: слишком «буржуазно», слишком индивидуалистично.
Парфюмерия, внешний блеск, попытка «сделать вид» — всё это в глазах автора становится признаком внутренней несостоятельности.
И дальше — почти диагноз эпохи:
Рациональный, «научный» советский человек вдруг обращается к гадалке — и это воспринимается как особенно тревожный симптом.
И наконец — обобщение, которое выводит этот частный случай на уровень социальной тревоги:
Этот текст — не просто бытовая зарисовка. Это попытка зафиксировать страх эпохи: страх перед тем, что «новый человек» может оказаться не таким уж новым. Что за внешней лояльностью скрывается желание жить иначе — красивее, свободнее, «не по уставу». И именно поэтому фигура «Боба» превращается в объект критики — и одновременно в зеркало своего времени.
Источник: Бобрышев И. Мелкобуржуазные влияния среди молодежи. М., 1928. С. 69–70.
В конце 1920-х годов советская пропаганда внимательно следила не только за поступками, но и за внешним обликом молодёжи. Одежда, манера держаться, увлечение танцами — всё это могло восприниматься как сигнал: перед тобой не «новый человек», а тот, кто уклоняется от пролетарской нормы.
Особое раздражение вызывал типаж, который тогда называли почти диагнозом — «комсомолец-мещанин». Молодой рабочий, формально свой, но внутренне — уже чужой. В одном из текстов того времени этот образ выводится почти как карикатура — под именем «электротехник Боб»:
Борис Клюев – рабочий Путиловского завода. Комсомолец. Ежедневно, как и десятки рабочих цеха, берет свой инструмент и идет работать. Он – монтер. Здесь, в заводской среде, среди синих костюмов, он ничем не отличается от сотен других рабочих.
Но глубоко ошибается тот, кто, посмотрев на комсомольский билет Клюева, хотя мысленно отнесет его к людям нового быта, к людям, ценящим свое пролетарское достоинство. Впрочем, после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцент, должны называть его „Боб“. Если вы встретите его где-нибудь в саду с „знакомой дамой“ и, подойдя, начнете говорить с ним о чем-нибудь, касающемся завода, он с опаской оглянется на „даму“ и обязательно замнет начатый разговор.
Перед нами — почти сценка: днём он рабочий среди рабочих, а вечером старается вырваться из этой среды хотя бы внешне. Смена имени — с Бориса на «Боба» — становится символом этой двойной жизни.
Клюев – комсомолец, молодой рабочий, стыдится своего „звания“. Он избегает называть себя рабочим, находя более картинные названия: „электротехник“, „электрик“ – рекомендуется он „дамам“.
Бедный „Боб“, в эту получку ему не хватило трешницы на визитные карточки, текст которых он мечтал видеть таким: „Электротехник Клюев“.
Здесь особенно важна деталь — «визитные карточки». В мире, где декларировалось равенство, сама идея подобного самопредставления уже выглядела подозрительно: слишком «буржуазно», слишком индивидуалистично.
Заглянув под убогий трехногий стол „электротехника“ мы найдем с десяток склянок с ярлыками „Вежеталь-Португаль“, „Кадюль“ и пр. Это – очень важная расходная у него статья.
Парфюмерия, внешний блеск, попытка «сделать вид» — всё это в глазах автора становится признаком внутренней несостоятельности.
И дальше — почти диагноз эпохи:
– Это не жизнь, а одно недоразумение… Я, кажется, с ума сойду. Хиромантка это сказала.
Комсомолец начинает посещать хироманток. Вот новое времяпровождение.
Рациональный, «научный» советский человек вдруг обращается к гадалке — и это воспринимается как особенно тревожный симптом.
– Разве не занимает тебя комсомол, не интересует его работа? – спросил я однажды.
– Ну, хватил. комсомол, это так, по привычке. А что так, по существу буза. Это так. нужно лишь временно, для будущего. Эх, если бы денег побольше!..
И наконец — обобщение, которое выводит этот частный случай на уровень социальной тревоги:
Единственным ли примером комсомольца-мещанина является Клюев?
Нет и тысячу раз нет. Таких, как Клюев, похожих на него, – сотни
Этот текст — не просто бытовая зарисовка. Это попытка зафиксировать страх эпохи: страх перед тем, что «новый человек» может оказаться не таким уж новым. Что за внешней лояльностью скрывается желание жить иначе — красивее, свободнее, «не по уставу». И именно поэтому фигура «Боба» превращается в объект критики — и одновременно в зеркало своего времени.
Источник: Бобрышев И. Мелкобуржуазные влияния среди молодежи. М., 1928. С. 69–70.
👍14
Наверное, вам в жизни не хватает эпитетов, которыми Бухарин наградил Есенина и его творчество в своей статье «Злые заметки»
Это стало стартовым выстрелом для начала борьбы с так называемой «есенинщиной».
Цит. по: Упадочное настроение среди молодежи. С. 129.
И все-таки, в ц е л о м есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из „кобелей“, икон, „сисястых баб“, жарких свечей, березок, луны, сук, господа бога, некрофилий, обильных пьяных слез, и „тропической“ пьяной икоты, религии и хулиганства, „любви“ к человеку, в особенности к женщине, бессильных потуг на „широкий размах“ (в очень узких четырех стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до „принципиальной** высоты, и т. д., – все это под колпаком юродствующего quasi-народного национализма, – вот что такое есенинщина
Это стало стартовым выстрелом для начала борьбы с так называемой «есенинщиной».
Цит. по: Упадочное настроение среди молодежи. С. 129.
👍12🤬1
Классовая борьба в аудитории
В 1920-е годы университеты стали полем настоящей войны. С одной стороны — «бывшие»: студенты из буржуазных семей, интеллигенты, профессора, которые не приняли новую власть. С другой — «красные» студенты, пролетарии, пришедшие за знаниями и своим местом под солнцем.
"Дореволюционные элементы" еще цеплялись за прошлое. Будущие инженеры и врачи упорно продолжали носить старую студенческую форму — тужурки, фуражки, шинели. Их называли обидным прозвищем «белоподкладочники» — потому что под мундиром у них была белая подкладка, символ чужого, враждебного класса. А сами они смотрели на «красных» студентов как на невежд и выскочек.
Естественно, власть помогала пролетариату. По призыву партии и благодаря квотам в вузы хлынул поток рабочих и крестьян. Поступление для «бывших» ограничили, а профессуру проверяли на лояльность. Университеты, институты, академии превратились в арену беспощадной борьбы за «пролетаризацию высшей школы».
К концу НЭПа пролетаризация студенческих аудиторий почти закончилась.
В 1920-е годы университеты стали полем настоящей войны. С одной стороны — «бывшие»: студенты из буржуазных семей, интеллигенты, профессора, которые не приняли новую власть. С другой — «красные» студенты, пролетарии, пришедшие за знаниями и своим местом под солнцем.
"Дореволюционные элементы" еще цеплялись за прошлое. Будущие инженеры и врачи упорно продолжали носить старую студенческую форму — тужурки, фуражки, шинели. Их называли обидным прозвищем «белоподкладочники» — потому что под мундиром у них была белая подкладка, символ чужого, враждебного класса. А сами они смотрели на «красных» студентов как на невежд и выскочек.
Естественно, власть помогала пролетариату. По призыву партии и благодаря квотам в вузы хлынул поток рабочих и крестьян. Поступление для «бывших» ограничили, а профессуру проверяли на лояльность. Университеты, институты, академии превратились в арену беспощадной борьбы за «пролетаризацию высшей школы».
К концу НЭПа пролетаризация студенческих аудиторий почти закончилась.
👍14
Чиновники упорно искали причины популярности упаднических настроений среди советских граждан во второй половине двадцатых.
Интересное объяснение феномена предложил экономист и социолог Евгений Преображенский. По его мнению, суть проблемы заключалась в кризисе того, что он назвал «био-психологическим материалом». С одной стороны, страна совершила огромный скачок вперёд, национализировав промышленность после Октябрьской революции, но с другой — катастрофическая не хватка людей, которые по своему культурному и психологическому уровню могли бы управлять этой новой социалистической экономикой.
Преображенский описывал это как явную диспропорцию, «ножницы» между достигнутым уровнем развития производственных сил и человеческим материалом, способным быть не просто исполнителями, а настоящими строителями социализма — как в государственном управлении, так и в руководстве хозяйством.
То есть, средства производства от угнетателей забрали, а нормально управлять этим всем некому. Неэффективной управление фрустрирует, что выливается в настроения упадничества.
Интересное объяснение феномена предложил экономист и социолог Евгений Преображенский. По его мнению, суть проблемы заключалась в кризисе того, что он назвал «био-психологическим материалом». С одной стороны, страна совершила огромный скачок вперёд, национализировав промышленность после Октябрьской революции, но с другой — катастрофическая не хватка людей, которые по своему культурному и психологическому уровню могли бы управлять этой новой социалистической экономикой.
Преображенский описывал это как явную диспропорцию, «ножницы» между достигнутым уровнем развития производственных сил и человеческим материалом, способным быть не просто исполнителями, а настоящими строителями социализма — как в государственном управлении, так и в руководстве хозяйством.
То есть, средства производства от угнетателей забрали, а нормально управлять этим всем некому. Неэффективной управление фрустрирует, что выливается в настроения упадничества.
👍6🤔5