Каблуки - мещанский пережиток
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
👍16
В начале 1923 года комсомольцами трикотажной фабрики «Красное знамя» был организован первый в Петрограде пионерский отряд. Дата 19 февраля 1923 года, когда состоялся первый сбор пионеров из детей рабочих, была признана официальным днём рождения пионерской организации Петрограда.
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
👍14
Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский на XIII Всероссийском съезде Советов беседует в своей приёмной с посетителями. Москва, 1927 год.
#героиэпохи
#героиэпохи
👍7
Осуждаемый во времена НЭПа образ мещанки, судя по мнению прессы того времени выглядит так:
Комсомолка. Мещаночка // Там же. 1928. 15 апр. № 8 (12). С. 5.
Комсомолка Подольская слывет в нашей намоточной мастерской знаменитой балериной. Губки ее всегда алы, как маков цвет, брови подведены, нос напудрен добела. Платье с большим декольте, так что грудь открыта, лоб закрывает челка. Приходит – будто не на работу, а на вечер.
А каково отношение к комсомолу? – Собрание комсомольское не посетила ни разу. Политика ей не нужна. Балет интересней, гибкость тела ей нужна больше…
Комсомолка. Мещаночка // Там же. 1928. 15 апр. № 8 (12). С. 5.
👍14🤔3
Как Луначарский на день уходил в отставку
2 ноября 1917 года в кабинет Ленина вошел бледный Анатолий Луначарский. Тот самый, который всего десять дней назад с энтузиазмом занял пост наркома просвещения в первом советском правительстве. Теперь в его руках было заявление об отставке. Причина? До него дошли вести из Москвы, где большевики после ожесточенных боев с юнкерами взяли Кремль, но ценой разрушения святынь .
Заявление Луначарского, опубликованное на следующий день в газетах, было не сухим официальным документом, а настоящим криком души:
Ленин отреагировал мгновенно. По воспоминаниям самого Луначарского, разговор вышел тяжелым.
сказал вождь .
На следующий день наркомы признали отставку "неуместной", и Луначарский её отозвал. Более того, он опубликовал обращение "Берегите народное достояние", где объяснил:
2 ноября 1917 года в кабинет Ленина вошел бледный Анатолий Луначарский. Тот самый, который всего десять дней назад с энтузиазмом занял пост наркома просвещения в первом советском правительстве. Теперь в его руках было заявление об отставке. Причина? До него дошли вести из Москвы, где большевики после ожесточенных боев с юнкерами взяли Кремль, но ценой разрушения святынь .
Заявление Луначарского, опубликованное на следующий день в газетах, было не сухим официальным документом, а настоящим криком души:
Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что ещё будет? Куда идти дальше? Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета народных комиссаров. Я сознаю всю тяжесть этого решения, но я не могу больше
Ленин отреагировал мгновенно. По воспоминаниям самого Луначарского, разговор вышел тяжелым.
Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом?
сказал вождь .
На следующий день наркомы признали отставку "неуместной", и Луначарский её отозвал. Более того, он опубликовал обращение "Берегите народное достояние", где объяснил:
Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку. Но мои товарищи, народные комиссары, считают отставку недопустимой. Я остаюсь на посту. Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красы нашей земли
👍16
Эксперимент с бытовыми коммунами
В конце 1920-х годов в Советском Союзе активно развивалось движение бытовых коммун, где доходы и расходы объединялись в общий фонд. В некоторых таких коллективах обобществлялось 40–60% заработка, а порой даже вся сумма.
Это движение базировалось на идеях полного отказа от частной собственности и создания нового типа советского человека, живущего в духе коллективизма. Журнал «Смена» описывал быт коммунаров так: «Всем распоряжается безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги на обеды, закупает трамвайные билеты, табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино». В ряде коммун из общего бюджета даже выплачивались алименты за разведённых членов коллектива. Столь радикальный подход к общему имуществу зачастую сопровождался жёсткими ограничениями. Например, запрещалось тратить собственные дополнительные заработки на личные покупки без разрешения коллектива.
Политическая составляющая также играла ключевую роль в жизни коммун. Кандидатов в члены коллектива спрашивали не только о взглядах на совместное проживание, но и о готовности участвовать в строительстве «новой жизни». Выйти из коммуны можно было лишь сдав комсомольский билет, что вело к неприятностям. Иногда людей записывали в коммунары заочно, без их согласия. Так, один из первых рабочих Сталинградского тракторного завода Яков Липкин вспоминал, что отказ от вступления в коммуну воспринимался как проявление «индивидуализма» и категорически не поощрялся.
Несмотря на революционный энтузиазм, эти эксперименты столкнулись с суровой реальностью. Не хватало ни экономических ресурсов, ни знаний о человеческой психологии, чтобы реализовать столь радикальную модель общежития. Даже сами коммунары признавали, что их желание быть стопроцентными коммунистами зачастую подавляло инициативу и порождало внутренние конфликты.
К 1934 году идея бытовых коммун окончательно утратила поддержку партии. XVII съезд ВКП(б) официально осудил это движение как «уравниловские мальчишеские упражнения левых головотяпов». К тому времени в советском обществе уже формировались устойчивые элиты, которым требовались отдельные, комфортные условия жизни. Так закончился один из самых смелых социальных экспериментов раннего СССР.
В конце 1920-х годов в Советском Союзе активно развивалось движение бытовых коммун, где доходы и расходы объединялись в общий фонд. В некоторых таких коллективах обобществлялось 40–60% заработка, а порой даже вся сумма.
Это движение базировалось на идеях полного отказа от частной собственности и создания нового типа советского человека, живущего в духе коллективизма. Журнал «Смена» описывал быт коммунаров так: «Всем распоряжается безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги на обеды, закупает трамвайные билеты, табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино». В ряде коммун из общего бюджета даже выплачивались алименты за разведённых членов коллектива. Столь радикальный подход к общему имуществу зачастую сопровождался жёсткими ограничениями. Например, запрещалось тратить собственные дополнительные заработки на личные покупки без разрешения коллектива.
Политическая составляющая также играла ключевую роль в жизни коммун. Кандидатов в члены коллектива спрашивали не только о взглядах на совместное проживание, но и о готовности участвовать в строительстве «новой жизни». Выйти из коммуны можно было лишь сдав комсомольский билет, что вело к неприятностям. Иногда людей записывали в коммунары заочно, без их согласия. Так, один из первых рабочих Сталинградского тракторного завода Яков Липкин вспоминал, что отказ от вступления в коммуну воспринимался как проявление «индивидуализма» и категорически не поощрялся.
Несмотря на революционный энтузиазм, эти эксперименты столкнулись с суровой реальностью. Не хватало ни экономических ресурсов, ни знаний о человеческой психологии, чтобы реализовать столь радикальную модель общежития. Даже сами коммунары признавали, что их желание быть стопроцентными коммунистами зачастую подавляло инициативу и порождало внутренние конфликты.
К 1934 году идея бытовых коммун окончательно утратила поддержку партии. XVII съезд ВКП(б) официально осудил это движение как «уравниловские мальчишеские упражнения левых головотяпов». К тому времени в советском обществе уже формировались устойчивые элиты, которым требовались отдельные, комфортные условия жизни. Так закончился один из самых смелых социальных экспериментов раннего СССР.
👍14🤔3
Представьте себе рабочий клуб конца 1920-х годов. Гремит духовой оркестр, пары кружатся в вальсе, а в углу комсомольский активист с блокнотом записывает, кто позволил себе «неприличные па». Именно так иногда выглядела реальная борьба за чистоту советской культуры.
В 1929 году рабочий Балтийского судостроительного завода Н. Краснорядцев опубликовал в заводской многотиражке «Балтиец» статью с говорящим названием «Товарищески подходить к девушке». Текст замечателен тем, что отражает не официальную пропаганду, а вполне искренние размышления человека, столкнувшегося с культурной дилеммой эпохи.
Особенно трогательно звучит личное признание Краснорядцева: «
Человек мучительно ищет ответ на вопрос: как быть, если тебе скучно, но ты уверен, что веселье окружающих — это разврат? И находит соломоново решение:
Эта небольшая заметка из заводской газеты — прекрасная иллюстрация культурной революции конца 1920-х. Власть пыталась создать «нового человека», и под подозрение попадали не только политические противники, но и вполне безобидные танцы. Фокстрот и чарльстон объявлялись «буржуазным разложением», «музыкальной наркоманией» и «сексуальной лихорадкой». Их противопоставляли «пролетарским» танцам — вальсу и тустепу, которые к тому моменту уже успели устареть на Западе.
Интересно, что сам Краснорядцев искренне верил в свою правоту. Он не писал по указке партии, а выражал мнение, сформированное газетами, комсомольскими собраниями и собственным воспитанием. «Танцевать современные танцы значит развращаться» — для него это была не пропагандистская фраза, а реальное убеждение человека, который видел в новых танцах угрозу моральным устоям.
К концу 1930-х ситуация парадоксальным образом развернулась на 180 градусов. На танцплощадках вовсю звучали танго, фокстроты и даже блюзы — только теперь их называли «советскими бальными танцами». Власть поняла, что запретами счастья не построишь, и решила, что лучше контролировать стихию, чем бороться с ней. А «физически и нравственно развращенные» танцоры, вероятно, так и не узнали, что всего несколько лет назад их любимые па были объявлены вне закона.
#изгазеты
В 1929 году рабочий Балтийского судостроительного завода Н. Краснорядцев опубликовал в заводской многотиражке «Балтиец» статью с говорящим названием «Товарищески подходить к девушке». Текст замечателен тем, что отражает не официальную пропаганду, а вполне искренние размышления человека, столкнувшегося с культурной дилеммой эпохи.
Нужны ли нам фокстрот, чарльстон и вообще современные танцы? — вопрошал автор. — На этот вопрос, я полагаю, большинство рабочей молодежи ответит отрицательно. Танцевать современные танцы значит развращаться и физически и нравственно. Рабочая молодежь должна объявить бойкот современным танцам
Особенно трогательно звучит личное признание Краснорядцева: «
Я не танцую, и мне бывает скучно на вечерах с танцами, между тем танцующие товарищи говорят, что им очень весело
Человек мучительно ищет ответ на вопрос: как быть, если тебе скучно, но ты уверен, что веселье окружающих — это разврат? И находит соломоново решение:
Такие танцы, как вальс, тустеп и др., нам не вредны
Эта небольшая заметка из заводской газеты — прекрасная иллюстрация культурной революции конца 1920-х. Власть пыталась создать «нового человека», и под подозрение попадали не только политические противники, но и вполне безобидные танцы. Фокстрот и чарльстон объявлялись «буржуазным разложением», «музыкальной наркоманией» и «сексуальной лихорадкой». Их противопоставляли «пролетарским» танцам — вальсу и тустепу, которые к тому моменту уже успели устареть на Западе.
Интересно, что сам Краснорядцев искренне верил в свою правоту. Он не писал по указке партии, а выражал мнение, сформированное газетами, комсомольскими собраниями и собственным воспитанием. «Танцевать современные танцы значит развращаться» — для него это была не пропагандистская фраза, а реальное убеждение человека, который видел в новых танцах угрозу моральным устоям.
К концу 1930-х ситуация парадоксальным образом развернулась на 180 градусов. На танцплощадках вовсю звучали танго, фокстроты и даже блюзы — только теперь их называли «советскими бальными танцами». Власть поняла, что запретами счастья не построишь, и решила, что лучше контролировать стихию, чем бороться с ней. А «физически и нравственно развращенные» танцоры, вероятно, так и не узнали, что всего несколько лет назад их любимые па были объявлены вне закона.
#изгазеты
👍11
Косынки и пудра
После революции вместе с политическим строем менялся и внешний облик страны. Годы военного коммунизма породили новый тип героини — «революционерки в кожанке». Коротко остриженные волосы, папироса в зубах, красная косынка, завязанная на затылке. Кожаная куртка становилась почти формой новой власти — знаком причастности к победившей революции. Мужчины той эпохи создавали похожий канон: кожанка, кепка набекрень, маузер или наган в кобуре. Одежда была не просто практичной — она символизировала принадлежность к новой элите.
Но с окончанием Гражданской войны и постепенной «нормализацией» жизни этот суровый образ начал трещать. В мирной повседневности люди в неизменных кожанках и с подчеркнуто грубым стилем всё чаще выглядели карикатурно. Тем более что аскетизм нередко сочетался с демонстративным пренебрежением к быту и личной гигиене — ещё одним маркером «революционной простоты», которая в 1920-е стала казаться не героической, а просто неопрятной.
Власть при этом транслировала весьма противоречивые сигналы. Подходя к газетному киоску, девушка могла увидеть на обложке «Работницы» или «Крестьянки» крепкую, мускулистую труженицу — символ новой социальной роли женщины. Но рядом лежали «Новости моды», «Четыре сезона» или «Женский журнал», где красовались элегантные дамы, одетые по последнему парижскому слову. Официальная культура одновременно прославляла трудовую простоту и допускала — пусть осторожно — интерес к моде.
Неудивительно, что многие хотели одеваться красиво и современно. И среди самих коммунисток не было единодушия. Лариса Рейснер — дочь известного юриста и одного из авторов первой советской конституции М.А. Рейснера — вовсе не отказывалась от элегантности. Александра Коллонтай также умела выглядеть эффектно и не считала внешний вид чем-то второстепенным. Мода не всегда воспринималась как «буржуазный пережиток» — многое зависело от контекста и политического настроения момента.
Тем не менее вопрос «как должен выглядеть настоящий комсомолец» активно обсуждался на собраниях. В протоколах середины 1920-х годов звучат почти интимные, но при этом идеологически заряженные вопросы: можно ли пудриться и краситься? допустимы ли духи? если девушка пользуется косметикой — мещанка ли она? как относиться к танцам — это буржуазное разложение или допустимое развлечение? можно ли носить брюки-дудочки? разрешается ли комсомолкам завивать волосы?
За этими, на первый взгляд, бытовыми деталями скрывалась борьба за культурный облик нового общества. Косметика и локоны воспринимались не просто как личный выбор, а как маркер идеологической чистоты.
Пропагандистская риторика порой доходила до откровенной агрессии. Девушек, увлечённых украшениями и макияжем, обвиняли в безыдейности и в том, что они предпочитают танцы общественной работе. В 1929 году один учащийся школы рабочей молодёжи писал о работницах завода «Красная Заря», которые носят кольца и серьги, «до безобразия красят лицо» и даже рисуют на носу «громадную горошину вместо естественной родинки». Автор искренне возмущался: не лучше ли тратить лишние деньги на образование — прежде всего политическое? Партийным и комсомольским коллективам, по его мнению, следовало обратить на таких «товарищей» особое внимание.
После революции вместе с политическим строем менялся и внешний облик страны. Годы военного коммунизма породили новый тип героини — «революционерки в кожанке». Коротко остриженные волосы, папироса в зубах, красная косынка, завязанная на затылке. Кожаная куртка становилась почти формой новой власти — знаком причастности к победившей революции. Мужчины той эпохи создавали похожий канон: кожанка, кепка набекрень, маузер или наган в кобуре. Одежда была не просто практичной — она символизировала принадлежность к новой элите.
Но с окончанием Гражданской войны и постепенной «нормализацией» жизни этот суровый образ начал трещать. В мирной повседневности люди в неизменных кожанках и с подчеркнуто грубым стилем всё чаще выглядели карикатурно. Тем более что аскетизм нередко сочетался с демонстративным пренебрежением к быту и личной гигиене — ещё одним маркером «революционной простоты», которая в 1920-е стала казаться не героической, а просто неопрятной.
Власть при этом транслировала весьма противоречивые сигналы. Подходя к газетному киоску, девушка могла увидеть на обложке «Работницы» или «Крестьянки» крепкую, мускулистую труженицу — символ новой социальной роли женщины. Но рядом лежали «Новости моды», «Четыре сезона» или «Женский журнал», где красовались элегантные дамы, одетые по последнему парижскому слову. Официальная культура одновременно прославляла трудовую простоту и допускала — пусть осторожно — интерес к моде.
Неудивительно, что многие хотели одеваться красиво и современно. И среди самих коммунисток не было единодушия. Лариса Рейснер — дочь известного юриста и одного из авторов первой советской конституции М.А. Рейснера — вовсе не отказывалась от элегантности. Александра Коллонтай также умела выглядеть эффектно и не считала внешний вид чем-то второстепенным. Мода не всегда воспринималась как «буржуазный пережиток» — многое зависело от контекста и политического настроения момента.
Тем не менее вопрос «как должен выглядеть настоящий комсомолец» активно обсуждался на собраниях. В протоколах середины 1920-х годов звучат почти интимные, но при этом идеологически заряженные вопросы: можно ли пудриться и краситься? допустимы ли духи? если девушка пользуется косметикой — мещанка ли она? как относиться к танцам — это буржуазное разложение или допустимое развлечение? можно ли носить брюки-дудочки? разрешается ли комсомолкам завивать волосы?
За этими, на первый взгляд, бытовыми деталями скрывалась борьба за культурный облик нового общества. Косметика и локоны воспринимались не просто как личный выбор, а как маркер идеологической чистоты.
Пропагандистская риторика порой доходила до откровенной агрессии. Девушек, увлечённых украшениями и макияжем, обвиняли в безыдейности и в том, что они предпочитают танцы общественной работе. В 1929 году один учащийся школы рабочей молодёжи писал о работницах завода «Красная Заря», которые носят кольца и серьги, «до безобразия красят лицо» и даже рисуют на носу «громадную горошину вместо естественной родинки». Автор искренне возмущался: не лучше ли тратить лишние деньги на образование — прежде всего политическое? Партийным и комсомольским коллективам, по его мнению, следовало обратить на таких «товарищей» особое внимание.
👍9🤯1
Крестовый поход безбожников
В 1921 году в Воронеже случилось событие, которое тогда мало кто заметил, — появилось первое непартийное общество атеистов . Никто не мог предположить, что этот скромный кружок станет зерном, из которого вырастет гигантская машина по искоренению религии. Но главную роль сыграла газета.
В 1922 году начала выходить «Безбожник» — издание, вокруг которого мгновенно сформировалась целая сеть корреспондентов и читателей . Газета жгла глаголом, высмеивала попов, разоблачала чудеса и не оставляла камня на камне от религиозной картины мира. В августе 1924 года на волне этого энтузиазма в Москве официально зарегистрировали Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ) .
Власти быстро поняли, что стихийное движение нужно брать под контроль. В ноябре 1924 года Антирелигиозная комиссия ЦК, а в декабре — Оргбюро ЦК поддержали проект создания всесоюзного безбожного общества . Закипела подготовка к первому съезду.
В апреле 1925 года в Москве собрался I съезд ОДГБ, который постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество. Его назвали скромно — «Союз безбожников» . Тогда же появился научно-методический журнал «Антирелигиозник», ставший мозговым центром движения. Замысел был грандиозным: власти рассчитывали, что создание всероссийской организации поможет перейти от кампанейщины и кустарных атак на религию к системной работе, в которую будут вовлечены партийные, комсомольские, культурно-просветительские структуры, а также широкие массы населения .
Но настоящий размах движение обрело в 1929 году. 11–15 июня в Москве прошёл II съезд, собравший 1200 делегатов . Среди них были 109 крестьян, 264 рабочих, 575 служащих и учащихся — социальный срез страны, которую собирались строить заново, без бога. Присутствовали даже зарубежные гости — делегации Интернационала пролетарских свободомыслящих из Германии, Австрии, Бельгии, Франции .
Съезд стал звёздным часом советской антирелигиозной пропаганды. С речами выступили Николай Бухарин, Анатолий Луначарский, Максим Горький, Демьян Бедный, Владимир Маяковский . Луначарский, нарком просвещения, выступал дважды и призывал: «Сейчас нужно перейти в самое мощное антирелигиозное наступление» . Горькому прислали записку из зала со словами пророка Исайи: «Горе тому, кто пререкается с создателем». Писатель ответил с трибуны: «Это, конечно, анекдотическая штука, что из среды безбожников идёт такая записка. Может быть, это провокация попов, но она идёт через какого-то человека, сидящего здесь, среди вас» .
Маяковский, верный своему революционному темпераменту, посетовал на «вегетарианский» характер борьбы: «Если бы они мне дали две-три антирелигиозных пьесы или десять-пятнадцать антирелигиозных романов, я пришёл бы сюда, выложил бы на стол и сказал: вот вам наши приветствия. К сожалению, наша антирелигиозная литература ещё слаба» .
Именно на этом съезде организация получила своё знаменитое название — «Союз воинствующих безбожников» . Слово «воинствующих» меняло всё: от просветительства переходили к наступлению. Был утверждён новый устав и оформлено детское движение — «Юные воинствующие безбожники» (ЮВБ СССР) . Девизом стала фраза: «Борьба против религии — борьба за социализм» .
Так скромная газета и горстка энтузиастов превратились в организацию, которая к 1941 году насчитывала около 3,5 миллиона членов . Они выпускали десятки изданий, открывали музеи, читали лекции, убеждали, агитировали, давили.
В 1921 году в Воронеже случилось событие, которое тогда мало кто заметил, — появилось первое непартийное общество атеистов . Никто не мог предположить, что этот скромный кружок станет зерном, из которого вырастет гигантская машина по искоренению религии. Но главную роль сыграла газета.
В 1922 году начала выходить «Безбожник» — издание, вокруг которого мгновенно сформировалась целая сеть корреспондентов и читателей . Газета жгла глаголом, высмеивала попов, разоблачала чудеса и не оставляла камня на камне от религиозной картины мира. В августе 1924 года на волне этого энтузиазма в Москве официально зарегистрировали Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ) .
Власти быстро поняли, что стихийное движение нужно брать под контроль. В ноябре 1924 года Антирелигиозная комиссия ЦК, а в декабре — Оргбюро ЦК поддержали проект создания всесоюзного безбожного общества . Закипела подготовка к первому съезду.
В апреле 1925 года в Москве собрался I съезд ОДГБ, который постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество. Его назвали скромно — «Союз безбожников» . Тогда же появился научно-методический журнал «Антирелигиозник», ставший мозговым центром движения. Замысел был грандиозным: власти рассчитывали, что создание всероссийской организации поможет перейти от кампанейщины и кустарных атак на религию к системной работе, в которую будут вовлечены партийные, комсомольские, культурно-просветительские структуры, а также широкие массы населения .
Но настоящий размах движение обрело в 1929 году. 11–15 июня в Москве прошёл II съезд, собравший 1200 делегатов . Среди них были 109 крестьян, 264 рабочих, 575 служащих и учащихся — социальный срез страны, которую собирались строить заново, без бога. Присутствовали даже зарубежные гости — делегации Интернационала пролетарских свободомыслящих из Германии, Австрии, Бельгии, Франции .
Съезд стал звёздным часом советской антирелигиозной пропаганды. С речами выступили Николай Бухарин, Анатолий Луначарский, Максим Горький, Демьян Бедный, Владимир Маяковский . Луначарский, нарком просвещения, выступал дважды и призывал: «Сейчас нужно перейти в самое мощное антирелигиозное наступление» . Горькому прислали записку из зала со словами пророка Исайи: «Горе тому, кто пререкается с создателем». Писатель ответил с трибуны: «Это, конечно, анекдотическая штука, что из среды безбожников идёт такая записка. Может быть, это провокация попов, но она идёт через какого-то человека, сидящего здесь, среди вас» .
Маяковский, верный своему революционному темпераменту, посетовал на «вегетарианский» характер борьбы: «Если бы они мне дали две-три антирелигиозных пьесы или десять-пятнадцать антирелигиозных романов, я пришёл бы сюда, выложил бы на стол и сказал: вот вам наши приветствия. К сожалению, наша антирелигиозная литература ещё слаба» .
Именно на этом съезде организация получила своё знаменитое название — «Союз воинствующих безбожников» . Слово «воинствующих» меняло всё: от просветительства переходили к наступлению. Был утверждён новый устав и оформлено детское движение — «Юные воинствующие безбожники» (ЮВБ СССР) . Девизом стала фраза: «Борьба против религии — борьба за социализм» .
Так скромная газета и горстка энтузиастов превратились в организацию, которая к 1941 году насчитывала около 3,5 миллиона членов . Они выпускали десятки изданий, открывали музеи, читали лекции, убеждали, агитировали, давили.
👍9🤔4
Forwarded from Это Файб
Наткнулся на пугающий плакат времен НЭПа, когда работников советской сферы услуг и их клиентов принуждали бороться с мещанскими проявлениями – например, с чаевыми
👍9
Алкоголь в советской публицистике 20-х годов часто выступает не просто пороком, а скрытым спусковым крючком трагедий — тех, что начинаются буднично и заканчиваются необратимо. Пьянство, подчеркивали авторы, способно превратить в преступника вовсе не маргинала, а самого обыкновенного, «положительного» человека — добросовестного работника, семейного, уважаемого товарища.
Именно таким предстает герой заметки из газеты «Рабочий суд» — некий Б., приехавший в Ленинград по служебным делам. О нем пишут почти с теплотой: прекрасный товарищ, честнейший человек. И лишь одно роковое уточнение перечеркивает все остальное — «но пьяница». Вечер начинается вполне привычно: компания друзей, закуски, разговоры, бутылка за бутылкой. Ничто не предвещает катастрофы, и именно эта обыденность делает дальнейшее особенно жутким.
Среди гостей — близкий друг Б., некий К. Сначала между ними вспыхивают словесные разногласия, затем, по мере того как пустеют бутылки, спор перерастает в ссору, а ссора — в драку. Утро они встречают измотанными, с опухшими лицами, после ночи непрерывного питья. К. первым выходит на кухню умыться. Через мгновение туда заходит Б. — и, не сказав ни слова, вынимает из кармана пистолет и стреляет. Бывший друг падает замертво.
Так, по словам автора, еще вчера «хороший товарищ», человек, которого выбирали на ответственные должности, в одно мгновение превращается в осужденного убийцу, лишенного прав и репутации. И все же финальный акцент текста парадоксален: Б. объявляется «убийцей, но не преступником». Преступным, утверждает автор, было прошлое — та старая жизнь, насквозь пропитанная алкоголем, ядом, который продолжает действовать даже в «новой» реальности.
Герои и жертвы зеленого змия. Из наблюдений судебного работника // Рабочий суд. 1924. № 1–2. Стб. 30.
Именно таким предстает герой заметки из газеты «Рабочий суд» — некий Б., приехавший в Ленинград по служебным делам. О нем пишут почти с теплотой: прекрасный товарищ, честнейший человек. И лишь одно роковое уточнение перечеркивает все остальное — «но пьяница». Вечер начинается вполне привычно: компания друзей, закуски, разговоры, бутылка за бутылкой. Ничто не предвещает катастрофы, и именно эта обыденность делает дальнейшее особенно жутким.
Среди гостей — близкий друг Б., некий К. Сначала между ними вспыхивают словесные разногласия, затем, по мере того как пустеют бутылки, спор перерастает в ссору, а ссора — в драку. Утро они встречают измотанными, с опухшими лицами, после ночи непрерывного питья. К. первым выходит на кухню умыться. Через мгновение туда заходит Б. — и, не сказав ни слова, вынимает из кармана пистолет и стреляет. Бывший друг падает замертво.
Так, по словам автора, еще вчера «хороший товарищ», человек, которого выбирали на ответственные должности, в одно мгновение превращается в осужденного убийцу, лишенного прав и репутации. И все же финальный акцент текста парадоксален: Б. объявляется «убийцей, но не преступником». Преступным, утверждает автор, было прошлое — та старая жизнь, насквозь пропитанная алкоголем, ядом, который продолжает действовать даже в «новой» реальности.
Герои и жертвы зеленого змия. Из наблюдений судебного работника // Рабочий суд. 1924. № 1–2. Стб. 30.
🤔7👍5
В середине 1920-х годов советская пресса всё чаще обращалась к теме женской гигиены — и делала это в характерной для эпохи наставительно-предупредительной манере. На страницах журнала «Работница и крестьянка» подчёркивалось: подлинная красота начинается не с пудры и румян, а с чистоты тела. Авторы напоминали, что «гигиена требует» регулярно мыть всё тело горячей водой с мылом — не реже двух раз в месяц, а по возможности и чаще. Дополнительно рекомендовались ежедневные обтирания прохладной водой «до пояса» для закаливания и профилактики простуды.
Аргументация строилась просто и убедительно: если кожа «дышит», значит, любые плотные слои пудры и краски этому мешают. Следовательно, привычные косметические средства не только бесполезны, но и вредны.
Ещё резче эту тему развивала врач О. Боголюбова в статье «Косметические яды», опубликованной в «Красной газете» в 1927 году. Она начинала с социального противопоставления: совсем недавно, писала автор, право «раскрашивать физиономию» принадлежало исключительно «женщинам улицы». Грим артистов объясняется сценическим освещением, грим киноактёров — требованиями камеры. Но, по её мнению, увлечение косметикой среди «женщин труда», подростков и студенток — явление ничем не оправданное, особенно когда стремление к украшению выходит за пределы «понятия о красоте».
Рост спроса, утверждала Боголюбова, породил лавину предложений и спекуляций. Органы здравоохранения вынуждены вмешиваться, потому что при изготовлении косметики используются вещества, «не безразличные для здоровья», а порой и прямо ядовитые. Под поэтичными названиями вроде «молока лилии» или «берёзового крема», по её словам, скрывались вовсе не природные экстракты, а анилиновые красители и другие химические соединения. Красивое имя не гарантировало безопасности — напротив, маскировало потенциальную угрозу.
Особое негодование вызывали процедуры «институтов красоты». Так, способ разглаживания морщин путём впрыскивания под кожу парафина назывался «варварским». Да, морщины могли временно исчезнуть, но инородное вещество вызывало изменения рубцовой ткани, отёки и опухоли вокруг места инъекции. Врач подчёркивала: стремление к омоложению не должно оборачиваться разрушением здоровья.
Даже seemingly безобидные средства для полировки ногтей могли оказаться опасными. Жидкие составы признавались ядовитыми; приводился пример женщины, получившей тяжёлый дерматит из-за того, что во сне её щека долго соприкасалась с накрашенными ногтями. Этот частный случай превращался в иллюстрацию более широкой проблемы — бытовая неосторожность в сочетании с токсичными веществами.
В финале звучал уже не столько медицинский, сколько социальный упрёк. Моду, утверждала Боголюбова, диктуют праздные женщины. Но когда ей начинают подражать трудящиеся девушки, сокращая сон ради того, чтобы «подкраситься», это становится явлением общественно нежелательным. С косметикой следовало бороться не только как с источником возможного отравления, но и как с символом чуждых ценностей — излишества, праздности, поверхностной заботы о внешности в ущерб труду и здоровью.
Аргументация строилась просто и убедительно: если кожа «дышит», значит, любые плотные слои пудры и краски этому мешают. Следовательно, привычные косметические средства не только бесполезны, но и вредны.
Ещё резче эту тему развивала врач О. Боголюбова в статье «Косметические яды», опубликованной в «Красной газете» в 1927 году. Она начинала с социального противопоставления: совсем недавно, писала автор, право «раскрашивать физиономию» принадлежало исключительно «женщинам улицы». Грим артистов объясняется сценическим освещением, грим киноактёров — требованиями камеры. Но, по её мнению, увлечение косметикой среди «женщин труда», подростков и студенток — явление ничем не оправданное, особенно когда стремление к украшению выходит за пределы «понятия о красоте».
Рост спроса, утверждала Боголюбова, породил лавину предложений и спекуляций. Органы здравоохранения вынуждены вмешиваться, потому что при изготовлении косметики используются вещества, «не безразличные для здоровья», а порой и прямо ядовитые. Под поэтичными названиями вроде «молока лилии» или «берёзового крема», по её словам, скрывались вовсе не природные экстракты, а анилиновые красители и другие химические соединения. Красивое имя не гарантировало безопасности — напротив, маскировало потенциальную угрозу.
Особое негодование вызывали процедуры «институтов красоты». Так, способ разглаживания морщин путём впрыскивания под кожу парафина назывался «варварским». Да, морщины могли временно исчезнуть, но инородное вещество вызывало изменения рубцовой ткани, отёки и опухоли вокруг места инъекции. Врач подчёркивала: стремление к омоложению не должно оборачиваться разрушением здоровья.
Даже seemingly безобидные средства для полировки ногтей могли оказаться опасными. Жидкие составы признавались ядовитыми; приводился пример женщины, получившей тяжёлый дерматит из-за того, что во сне её щека долго соприкасалась с накрашенными ногтями. Этот частный случай превращался в иллюстрацию более широкой проблемы — бытовая неосторожность в сочетании с токсичными веществами.
В финале звучал уже не столько медицинский, сколько социальный упрёк. Моду, утверждала Боголюбова, диктуют праздные женщины. Но когда ей начинают подражать трудящиеся девушки, сокращая сон ради того, чтобы «подкраситься», это становится явлением общественно нежелательным. С косметикой следовало бороться не только как с источником возможного отравления, но и как с символом чуждых ценностей — излишества, праздности, поверхностной заботы о внешности в ущерб труду и здоровью.
👍11
Что-то очень необычное:
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
Троцкий в образе Георгия-победоносца
Из журнала к 5-летию создания РККА
1923 год
Рисунок В. Дени
#артефактэпохи
👍6🤯6