Дипломатка
С 1922 года Александра Коллонтай переходит на дипломатическую службу — сферу, в которой ей суждено было войти в историю. Назначение женщины послом в начале ХХ века выглядело почти немыслимым: до неё подобный прецедент существовал лишь в далёком XVII столетии, когда шведка Катарина Стопиа получила дипломатический пост. В случае Коллонтай это решение не было символическим жестом. За ним стояли её прочные связи с европейским социалистическим движением — от умеренных реформаторов до радикальных революционеров — и опыт работы секретарём Международного женского секретариата Коминтерна в 1921–1922 годах.
В 1922–1926 и затем в 1927–1930 годах Коллонтай занимала пост советского полпреда и торгпреда в Норвегии. Именно здесь она сыграла заметную роль в политическом признании СССР, добиваясь диалога с норвежскими элитами и выстраивая устойчивые дипломатические и торговые связи. Короткий, но показательный эпизод её карьеры связан с Мексикой (1926–1927), где Коллонтай удалось улучшить отношения между двумя государствами, находившимися на разных континентах, но в схожем поиске альтернативных путей развития. Вернувшись в 1927 году в Норвегию, она одновременно выполняла задания советского торгового представительства в Швеции, постепенно превращаясь в одного из ключевых специалистов СССР по Скандинавии.
С 1930 по 1945 год Коллонтай занимает пост полномочного представителя и посланника СССР в Швеции, параллельно участвуя в работе советской делегации в Лиге Наций. Одной из её важнейших задач становится сдерживание влияния нацистской Германии в Скандинавском регионе. Эта миссия приобретает особую остроту во время советско-финской «зимней» войны. Когда Швеция — при поддержке Великобритании — направила в Финляндию два батальона добровольцев и оказалась на грани прямого вступления в войну против СССР, Коллонтай сумела добиться смягчения шведской позиции и превратить Стокгольм в посредника на переговорах между Москвой и Хельсинки.
Кульминацией её дипломатической карьеры стал 1944 год. Уже в ранге чрезвычайного и полномочного посла Коллонтай вновь выступила посредником — на этот раз в переговорах о выходе Финляндии из войны. В этот момент её личный авторитет, опыт и умение действовать тонко и негромко оказались важнее формальных инструкций. Карьера Коллонтай в дипломатии показала, что она была не просто «первой женщиной-послом», а одним из самых эффективных и влиятельных советских дипломатов своего времени.
#людинэпа
С 1922 года Александра Коллонтай переходит на дипломатическую службу — сферу, в которой ей суждено было войти в историю. Назначение женщины послом в начале ХХ века выглядело почти немыслимым: до неё подобный прецедент существовал лишь в далёком XVII столетии, когда шведка Катарина Стопиа получила дипломатический пост. В случае Коллонтай это решение не было символическим жестом. За ним стояли её прочные связи с европейским социалистическим движением — от умеренных реформаторов до радикальных революционеров — и опыт работы секретарём Международного женского секретариата Коминтерна в 1921–1922 годах.
В 1922–1926 и затем в 1927–1930 годах Коллонтай занимала пост советского полпреда и торгпреда в Норвегии. Именно здесь она сыграла заметную роль в политическом признании СССР, добиваясь диалога с норвежскими элитами и выстраивая устойчивые дипломатические и торговые связи. Короткий, но показательный эпизод её карьеры связан с Мексикой (1926–1927), где Коллонтай удалось улучшить отношения между двумя государствами, находившимися на разных континентах, но в схожем поиске альтернативных путей развития. Вернувшись в 1927 году в Норвегию, она одновременно выполняла задания советского торгового представительства в Швеции, постепенно превращаясь в одного из ключевых специалистов СССР по Скандинавии.
С 1930 по 1945 год Коллонтай занимает пост полномочного представителя и посланника СССР в Швеции, параллельно участвуя в работе советской делегации в Лиге Наций. Одной из её важнейших задач становится сдерживание влияния нацистской Германии в Скандинавском регионе. Эта миссия приобретает особую остроту во время советско-финской «зимней» войны. Когда Швеция — при поддержке Великобритании — направила в Финляндию два батальона добровольцев и оказалась на грани прямого вступления в войну против СССР, Коллонтай сумела добиться смягчения шведской позиции и превратить Стокгольм в посредника на переговорах между Москвой и Хельсинки.
Кульминацией её дипломатической карьеры стал 1944 год. Уже в ранге чрезвычайного и полномочного посла Коллонтай вновь выступила посредником — на этот раз в переговорах о выходе Финляндии из войны. В этот момент её личный авторитет, опыт и умение действовать тонко и негромко оказались важнее формальных инструкций. Карьера Коллонтай в дипломатии показала, что она была не просто «первой женщиной-послом», а одним из самых эффективных и влиятельных советских дипломатов своего времени.
#людинэпа
👍14🤔4🥰1
Письмо разгневанной работницы в редакцию «Ленинградской правды» в 1928 года, посвященное вредительству «Женского журнала»
Взято из:Городецкая С. Ненужный журнал // Ленинградская правда. 1928.
16 мая. № 112. С. 5.
#изгазеты
Как-то случайно попали мне в руки несколько номеров „Женского Журнала“. Невольно мне вспомнился этот же журнал дореволюционного времени. Мало он изменился.
Отдавая, по необходимости, маленькую дань вопросам текущей политики на первой странице, он дальше почти до конца повествует о модах, косметике и т. п.
Кому нужен такой журнал? На кого он рассчитан? Ведь вопросам красивой и удобной одежды, устройства уюта в жилище отводится немало места и в нашем журнале „Работница и Крестьянка“. Но наш журнал, давая советы по домоводству, кройке и шитью, вносит культурные навыки в рабочую и крестьянскую семью. „Женский Журнал“ же делает красивое платье и т. п. целью и этим, по-моему, развращает.
Мне думается, немалую роль он играет в погоне молодых работниц за модой. Мне приходилось не раз видеть его в руках молодых работниц, на которых он, несомненно, оказывает свое вредное влияние
Взято из:Городецкая С. Ненужный журнал // Ленинградская правда. 1928.
16 мая. № 112. С. 5.
#изгазеты
😢11🤯4🥰2
Фаланстеры
История жилищных экспериментов в нашей стране в прошлом веке — это попытка соединить утопические идеалы с реальностью. Одной из самых ярких идей в этой области были «фаланстеры», предложенные французскими социалистами-утопистами. Эти здания задумывались как своего рода города-дома, где люди могли бы избавиться от частных мелочей, сдерживающих развитие «нового человека».
Фаланстеры представляли собой многоквартирные дома на 3–5 этажей с общими пространствами для отдыха, обучения и воспитания детей, но с индивидуальными апартаментами для каждого члена коллектива. Такая структура стремилась найти баланс между личным и коллективным, позволяя людям сохранять свою индивидуальность в рамках общего.
В России идея коллективных домов столкнулась с иной реальностью. До революции 1917 года ближайшим аналогом фаланстеров были рабочие казармы. Жизнь в таких казармах практически лишала людей приватности, сводя всё к коллективному существованию. После революции большевики, стремясь заручиться поддержкой пролетариата, решили, что переселение рабочих из казарм в новые фаланстеры могло бы спровоцировать недовольство. Вместо этого начался процесс, известный как «уплотнение» — переселение обездоленных слоёв населения в квартиры бывшей буржуазии.
Именно в этот период, в 1919 году, в Советской России впервые ввели понятие жилищно-санитарной нормы. Она основывалась на расчёте минимального объёма воздуха, необходимого для одного человека, и предполагала не менее 8 квадратных метров жилой площади на человека. На практике эта норма использовалась для заселения «лишней» площади новыми жильцами.
История жилищных экспериментов в нашей стране в прошлом веке — это попытка соединить утопические идеалы с реальностью. Одной из самых ярких идей в этой области были «фаланстеры», предложенные французскими социалистами-утопистами. Эти здания задумывались как своего рода города-дома, где люди могли бы избавиться от частных мелочей, сдерживающих развитие «нового человека».
Фаланстеры представляли собой многоквартирные дома на 3–5 этажей с общими пространствами для отдыха, обучения и воспитания детей, но с индивидуальными апартаментами для каждого члена коллектива. Такая структура стремилась найти баланс между личным и коллективным, позволяя людям сохранять свою индивидуальность в рамках общего.
В России идея коллективных домов столкнулась с иной реальностью. До революции 1917 года ближайшим аналогом фаланстеров были рабочие казармы. Жизнь в таких казармах практически лишала людей приватности, сводя всё к коллективному существованию. После революции большевики, стремясь заручиться поддержкой пролетариата, решили, что переселение рабочих из казарм в новые фаланстеры могло бы спровоцировать недовольство. Вместо этого начался процесс, известный как «уплотнение» — переселение обездоленных слоёв населения в квартиры бывшей буржуазии.
Именно в этот период, в 1919 году, в Советской России впервые ввели понятие жилищно-санитарной нормы. Она основывалась на расчёте минимального объёма воздуха, необходимого для одного человека, и предполагала не менее 8 квадратных метров жилой площади на человека. На практике эта норма использовалась для заселения «лишней» площади новыми жильцами.
👍10😢1
Человеческие особи всегда хотели одеваться красиво, чтобы привлекать других людей. Революционные ветра не смогли это изменить. В 20-е годы любое украшательство в одежде стыдили, высмеивали и клеймили мещанством, но это не останавливало молодых девушек-работниц стараться одеваться.
Доктор А.Г. Каган, занимавшийся исследованием быта молодежи, в книге «Молодежь после гудка» привел пример беседы с молодыми работницами, посвященной, в частности, нерациональному использованию получки – «много денег уходит у них на дорогие платья, шелковые чулки и т. д.». На вопрос «почему вы так поступаете?» девушки ответили: «Да очень просто. Если, скажем, я пойду на вечер в простеньком платье, шерстяном, будьте уверены – ко мне никто не подойдет, и весь вечер я просижу одна»
Каган А.Г. Молодежь после гудка. М.; Л., 1930. С. 183
Доктор А.Г. Каган, занимавшийся исследованием быта молодежи, в книге «Молодежь после гудка» привел пример беседы с молодыми работницами, посвященной, в частности, нерациональному использованию получки – «много денег уходит у них на дорогие платья, шелковые чулки и т. д.». На вопрос «почему вы так поступаете?» девушки ответили: «Да очень просто. Если, скажем, я пойду на вечер в простеньком платье, шерстяном, будьте уверены – ко мне никто не подойдет, и весь вечер я просижу одна»
Каган А.Г. Молодежь после гудка. М.; Л., 1930. С. 183
👍12
Плакат «Молодёжь Востока! Становитесь под красное знамя организации молодых коммунистов», 1921 год
#артефактэпохи
#артефактэпохи
👍13
Каблуки - мещанский пережиток
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
👍16
В начале 1923 года комсомольцами трикотажной фабрики «Красное знамя» был организован первый в Петрограде пионерский отряд. Дата 19 февраля 1923 года, когда состоялся первый сбор пионеров из детей рабочих, была признана официальным днём рождения пионерской организации Петрограда.
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
👍14
Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский на XIII Всероссийском съезде Советов беседует в своей приёмной с посетителями. Москва, 1927 год.
#героиэпохи
#героиэпохи
👍7
Осуждаемый во времена НЭПа образ мещанки, судя по мнению прессы того времени выглядит так:
Комсомолка. Мещаночка // Там же. 1928. 15 апр. № 8 (12). С. 5.
Комсомолка Подольская слывет в нашей намоточной мастерской знаменитой балериной. Губки ее всегда алы, как маков цвет, брови подведены, нос напудрен добела. Платье с большим декольте, так что грудь открыта, лоб закрывает челка. Приходит – будто не на работу, а на вечер.
А каково отношение к комсомолу? – Собрание комсомольское не посетила ни разу. Политика ей не нужна. Балет интересней, гибкость тела ей нужна больше…
Комсомолка. Мещаночка // Там же. 1928. 15 апр. № 8 (12). С. 5.
👍14🤔3
Как Луначарский на день уходил в отставку
2 ноября 1917 года в кабинет Ленина вошел бледный Анатолий Луначарский. Тот самый, который всего десять дней назад с энтузиазмом занял пост наркома просвещения в первом советском правительстве. Теперь в его руках было заявление об отставке. Причина? До него дошли вести из Москвы, где большевики после ожесточенных боев с юнкерами взяли Кремль, но ценой разрушения святынь .
Заявление Луначарского, опубликованное на следующий день в газетах, было не сухим официальным документом, а настоящим криком души:
Ленин отреагировал мгновенно. По воспоминаниям самого Луначарского, разговор вышел тяжелым.
сказал вождь .
На следующий день наркомы признали отставку "неуместной", и Луначарский её отозвал. Более того, он опубликовал обращение "Берегите народное достояние", где объяснил:
2 ноября 1917 года в кабинет Ленина вошел бледный Анатолий Луначарский. Тот самый, который всего десять дней назад с энтузиазмом занял пост наркома просвещения в первом советском правительстве. Теперь в его руках было заявление об отставке. Причина? До него дошли вести из Москвы, где большевики после ожесточенных боев с юнкерами взяли Кремль, но ценой разрушения святынь .
Заявление Луначарского, опубликованное на следующий день в газетах, было не сухим официальным документом, а настоящим криком души:
Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что ещё будет? Куда идти дальше? Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета народных комиссаров. Я сознаю всю тяжесть этого решения, но я не могу больше
Ленин отреагировал мгновенно. По воспоминаниям самого Луначарского, разговор вышел тяжелым.
Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом?
сказал вождь .
На следующий день наркомы признали отставку "неуместной", и Луначарский её отозвал. Более того, он опубликовал обращение "Берегите народное достояние", где объяснил:
Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку. Но мои товарищи, народные комиссары, считают отставку недопустимой. Я остаюсь на посту. Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красы нашей земли
👍16
Эксперимент с бытовыми коммунами
В конце 1920-х годов в Советском Союзе активно развивалось движение бытовых коммун, где доходы и расходы объединялись в общий фонд. В некоторых таких коллективах обобществлялось 40–60% заработка, а порой даже вся сумма.
Это движение базировалось на идеях полного отказа от частной собственности и создания нового типа советского человека, живущего в духе коллективизма. Журнал «Смена» описывал быт коммунаров так: «Всем распоряжается безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги на обеды, закупает трамвайные билеты, табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино». В ряде коммун из общего бюджета даже выплачивались алименты за разведённых членов коллектива. Столь радикальный подход к общему имуществу зачастую сопровождался жёсткими ограничениями. Например, запрещалось тратить собственные дополнительные заработки на личные покупки без разрешения коллектива.
Политическая составляющая также играла ключевую роль в жизни коммун. Кандидатов в члены коллектива спрашивали не только о взглядах на совместное проживание, но и о готовности участвовать в строительстве «новой жизни». Выйти из коммуны можно было лишь сдав комсомольский билет, что вело к неприятностям. Иногда людей записывали в коммунары заочно, без их согласия. Так, один из первых рабочих Сталинградского тракторного завода Яков Липкин вспоминал, что отказ от вступления в коммуну воспринимался как проявление «индивидуализма» и категорически не поощрялся.
Несмотря на революционный энтузиазм, эти эксперименты столкнулись с суровой реальностью. Не хватало ни экономических ресурсов, ни знаний о человеческой психологии, чтобы реализовать столь радикальную модель общежития. Даже сами коммунары признавали, что их желание быть стопроцентными коммунистами зачастую подавляло инициативу и порождало внутренние конфликты.
К 1934 году идея бытовых коммун окончательно утратила поддержку партии. XVII съезд ВКП(б) официально осудил это движение как «уравниловские мальчишеские упражнения левых головотяпов». К тому времени в советском обществе уже формировались устойчивые элиты, которым требовались отдельные, комфортные условия жизни. Так закончился один из самых смелых социальных экспериментов раннего СССР.
В конце 1920-х годов в Советском Союзе активно развивалось движение бытовых коммун, где доходы и расходы объединялись в общий фонд. В некоторых таких коллективах обобществлялось 40–60% заработка, а порой даже вся сумма.
Это движение базировалось на идеях полного отказа от частной собственности и создания нового типа советского человека, живущего в духе коллективизма. Журнал «Смена» описывал быт коммунаров так: «Всем распоряжается безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги на обеды, закупает трамвайные билеты, табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино». В ряде коммун из общего бюджета даже выплачивались алименты за разведённых членов коллектива. Столь радикальный подход к общему имуществу зачастую сопровождался жёсткими ограничениями. Например, запрещалось тратить собственные дополнительные заработки на личные покупки без разрешения коллектива.
Политическая составляющая также играла ключевую роль в жизни коммун. Кандидатов в члены коллектива спрашивали не только о взглядах на совместное проживание, но и о готовности участвовать в строительстве «новой жизни». Выйти из коммуны можно было лишь сдав комсомольский билет, что вело к неприятностям. Иногда людей записывали в коммунары заочно, без их согласия. Так, один из первых рабочих Сталинградского тракторного завода Яков Липкин вспоминал, что отказ от вступления в коммуну воспринимался как проявление «индивидуализма» и категорически не поощрялся.
Несмотря на революционный энтузиазм, эти эксперименты столкнулись с суровой реальностью. Не хватало ни экономических ресурсов, ни знаний о человеческой психологии, чтобы реализовать столь радикальную модель общежития. Даже сами коммунары признавали, что их желание быть стопроцентными коммунистами зачастую подавляло инициативу и порождало внутренние конфликты.
К 1934 году идея бытовых коммун окончательно утратила поддержку партии. XVII съезд ВКП(б) официально осудил это движение как «уравниловские мальчишеские упражнения левых головотяпов». К тому времени в советском обществе уже формировались устойчивые элиты, которым требовались отдельные, комфортные условия жизни. Так закончился один из самых смелых социальных экспериментов раннего СССР.
👍14🤔3
Представьте себе рабочий клуб конца 1920-х годов. Гремит духовой оркестр, пары кружатся в вальсе, а в углу комсомольский активист с блокнотом записывает, кто позволил себе «неприличные па». Именно так иногда выглядела реальная борьба за чистоту советской культуры.
В 1929 году рабочий Балтийского судостроительного завода Н. Краснорядцев опубликовал в заводской многотиражке «Балтиец» статью с говорящим названием «Товарищески подходить к девушке». Текст замечателен тем, что отражает не официальную пропаганду, а вполне искренние размышления человека, столкнувшегося с культурной дилеммой эпохи.
Особенно трогательно звучит личное признание Краснорядцева: «
Человек мучительно ищет ответ на вопрос: как быть, если тебе скучно, но ты уверен, что веселье окружающих — это разврат? И находит соломоново решение:
Эта небольшая заметка из заводской газеты — прекрасная иллюстрация культурной революции конца 1920-х. Власть пыталась создать «нового человека», и под подозрение попадали не только политические противники, но и вполне безобидные танцы. Фокстрот и чарльстон объявлялись «буржуазным разложением», «музыкальной наркоманией» и «сексуальной лихорадкой». Их противопоставляли «пролетарским» танцам — вальсу и тустепу, которые к тому моменту уже успели устареть на Западе.
Интересно, что сам Краснорядцев искренне верил в свою правоту. Он не писал по указке партии, а выражал мнение, сформированное газетами, комсомольскими собраниями и собственным воспитанием. «Танцевать современные танцы значит развращаться» — для него это была не пропагандистская фраза, а реальное убеждение человека, который видел в новых танцах угрозу моральным устоям.
К концу 1930-х ситуация парадоксальным образом развернулась на 180 градусов. На танцплощадках вовсю звучали танго, фокстроты и даже блюзы — только теперь их называли «советскими бальными танцами». Власть поняла, что запретами счастья не построишь, и решила, что лучше контролировать стихию, чем бороться с ней. А «физически и нравственно развращенные» танцоры, вероятно, так и не узнали, что всего несколько лет назад их любимые па были объявлены вне закона.
#изгазеты
В 1929 году рабочий Балтийского судостроительного завода Н. Краснорядцев опубликовал в заводской многотиражке «Балтиец» статью с говорящим названием «Товарищески подходить к девушке». Текст замечателен тем, что отражает не официальную пропаганду, а вполне искренние размышления человека, столкнувшегося с культурной дилеммой эпохи.
Нужны ли нам фокстрот, чарльстон и вообще современные танцы? — вопрошал автор. — На этот вопрос, я полагаю, большинство рабочей молодежи ответит отрицательно. Танцевать современные танцы значит развращаться и физически и нравственно. Рабочая молодежь должна объявить бойкот современным танцам
Особенно трогательно звучит личное признание Краснорядцева: «
Я не танцую, и мне бывает скучно на вечерах с танцами, между тем танцующие товарищи говорят, что им очень весело
Человек мучительно ищет ответ на вопрос: как быть, если тебе скучно, но ты уверен, что веселье окружающих — это разврат? И находит соломоново решение:
Такие танцы, как вальс, тустеп и др., нам не вредны
Эта небольшая заметка из заводской газеты — прекрасная иллюстрация культурной революции конца 1920-х. Власть пыталась создать «нового человека», и под подозрение попадали не только политические противники, но и вполне безобидные танцы. Фокстрот и чарльстон объявлялись «буржуазным разложением», «музыкальной наркоманией» и «сексуальной лихорадкой». Их противопоставляли «пролетарским» танцам — вальсу и тустепу, которые к тому моменту уже успели устареть на Западе.
Интересно, что сам Краснорядцев искренне верил в свою правоту. Он не писал по указке партии, а выражал мнение, сформированное газетами, комсомольскими собраниями и собственным воспитанием. «Танцевать современные танцы значит развращаться» — для него это была не пропагандистская фраза, а реальное убеждение человека, который видел в новых танцах угрозу моральным устоям.
К концу 1930-х ситуация парадоксальным образом развернулась на 180 градусов. На танцплощадках вовсю звучали танго, фокстроты и даже блюзы — только теперь их называли «советскими бальными танцами». Власть поняла, что запретами счастья не построишь, и решила, что лучше контролировать стихию, чем бороться с ней. А «физически и нравственно развращенные» танцоры, вероятно, так и не узнали, что всего несколько лет назад их любимые па были объявлены вне закона.
#изгазеты
👍11
Косынки и пудра
После революции вместе с политическим строем менялся и внешний облик страны. Годы военного коммунизма породили новый тип героини — «революционерки в кожанке». Коротко остриженные волосы, папироса в зубах, красная косынка, завязанная на затылке. Кожаная куртка становилась почти формой новой власти — знаком причастности к победившей революции. Мужчины той эпохи создавали похожий канон: кожанка, кепка набекрень, маузер или наган в кобуре. Одежда была не просто практичной — она символизировала принадлежность к новой элите.
Но с окончанием Гражданской войны и постепенной «нормализацией» жизни этот суровый образ начал трещать. В мирной повседневности люди в неизменных кожанках и с подчеркнуто грубым стилем всё чаще выглядели карикатурно. Тем более что аскетизм нередко сочетался с демонстративным пренебрежением к быту и личной гигиене — ещё одним маркером «революционной простоты», которая в 1920-е стала казаться не героической, а просто неопрятной.
Власть при этом транслировала весьма противоречивые сигналы. Подходя к газетному киоску, девушка могла увидеть на обложке «Работницы» или «Крестьянки» крепкую, мускулистую труженицу — символ новой социальной роли женщины. Но рядом лежали «Новости моды», «Четыре сезона» или «Женский журнал», где красовались элегантные дамы, одетые по последнему парижскому слову. Официальная культура одновременно прославляла трудовую простоту и допускала — пусть осторожно — интерес к моде.
Неудивительно, что многие хотели одеваться красиво и современно. И среди самих коммунисток не было единодушия. Лариса Рейснер — дочь известного юриста и одного из авторов первой советской конституции М.А. Рейснера — вовсе не отказывалась от элегантности. Александра Коллонтай также умела выглядеть эффектно и не считала внешний вид чем-то второстепенным. Мода не всегда воспринималась как «буржуазный пережиток» — многое зависело от контекста и политического настроения момента.
Тем не менее вопрос «как должен выглядеть настоящий комсомолец» активно обсуждался на собраниях. В протоколах середины 1920-х годов звучат почти интимные, но при этом идеологически заряженные вопросы: можно ли пудриться и краситься? допустимы ли духи? если девушка пользуется косметикой — мещанка ли она? как относиться к танцам — это буржуазное разложение или допустимое развлечение? можно ли носить брюки-дудочки? разрешается ли комсомолкам завивать волосы?
За этими, на первый взгляд, бытовыми деталями скрывалась борьба за культурный облик нового общества. Косметика и локоны воспринимались не просто как личный выбор, а как маркер идеологической чистоты.
Пропагандистская риторика порой доходила до откровенной агрессии. Девушек, увлечённых украшениями и макияжем, обвиняли в безыдейности и в том, что они предпочитают танцы общественной работе. В 1929 году один учащийся школы рабочей молодёжи писал о работницах завода «Красная Заря», которые носят кольца и серьги, «до безобразия красят лицо» и даже рисуют на носу «громадную горошину вместо естественной родинки». Автор искренне возмущался: не лучше ли тратить лишние деньги на образование — прежде всего политическое? Партийным и комсомольским коллективам, по его мнению, следовало обратить на таких «товарищей» особое внимание.
После революции вместе с политическим строем менялся и внешний облик страны. Годы военного коммунизма породили новый тип героини — «революционерки в кожанке». Коротко остриженные волосы, папироса в зубах, красная косынка, завязанная на затылке. Кожаная куртка становилась почти формой новой власти — знаком причастности к победившей революции. Мужчины той эпохи создавали похожий канон: кожанка, кепка набекрень, маузер или наган в кобуре. Одежда была не просто практичной — она символизировала принадлежность к новой элите.
Но с окончанием Гражданской войны и постепенной «нормализацией» жизни этот суровый образ начал трещать. В мирной повседневности люди в неизменных кожанках и с подчеркнуто грубым стилем всё чаще выглядели карикатурно. Тем более что аскетизм нередко сочетался с демонстративным пренебрежением к быту и личной гигиене — ещё одним маркером «революционной простоты», которая в 1920-е стала казаться не героической, а просто неопрятной.
Власть при этом транслировала весьма противоречивые сигналы. Подходя к газетному киоску, девушка могла увидеть на обложке «Работницы» или «Крестьянки» крепкую, мускулистую труженицу — символ новой социальной роли женщины. Но рядом лежали «Новости моды», «Четыре сезона» или «Женский журнал», где красовались элегантные дамы, одетые по последнему парижскому слову. Официальная культура одновременно прославляла трудовую простоту и допускала — пусть осторожно — интерес к моде.
Неудивительно, что многие хотели одеваться красиво и современно. И среди самих коммунисток не было единодушия. Лариса Рейснер — дочь известного юриста и одного из авторов первой советской конституции М.А. Рейснера — вовсе не отказывалась от элегантности. Александра Коллонтай также умела выглядеть эффектно и не считала внешний вид чем-то второстепенным. Мода не всегда воспринималась как «буржуазный пережиток» — многое зависело от контекста и политического настроения момента.
Тем не менее вопрос «как должен выглядеть настоящий комсомолец» активно обсуждался на собраниях. В протоколах середины 1920-х годов звучат почти интимные, но при этом идеологически заряженные вопросы: можно ли пудриться и краситься? допустимы ли духи? если девушка пользуется косметикой — мещанка ли она? как относиться к танцам — это буржуазное разложение или допустимое развлечение? можно ли носить брюки-дудочки? разрешается ли комсомолкам завивать волосы?
За этими, на первый взгляд, бытовыми деталями скрывалась борьба за культурный облик нового общества. Косметика и локоны воспринимались не просто как личный выбор, а как маркер идеологической чистоты.
Пропагандистская риторика порой доходила до откровенной агрессии. Девушек, увлечённых украшениями и макияжем, обвиняли в безыдейности и в том, что они предпочитают танцы общественной работе. В 1929 году один учащийся школы рабочей молодёжи писал о работницах завода «Красная Заря», которые носят кольца и серьги, «до безобразия красят лицо» и даже рисуют на носу «громадную горошину вместо естественной родинки». Автор искренне возмущался: не лучше ли тратить лишние деньги на образование — прежде всего политическое? Партийным и комсомольским коллективам, по его мнению, следовало обратить на таких «товарищей» особое внимание.
👍9🤯1
Крестовый поход безбожников
В 1921 году в Воронеже случилось событие, которое тогда мало кто заметил, — появилось первое непартийное общество атеистов . Никто не мог предположить, что этот скромный кружок станет зерном, из которого вырастет гигантская машина по искоренению религии. Но главную роль сыграла газета.
В 1922 году начала выходить «Безбожник» — издание, вокруг которого мгновенно сформировалась целая сеть корреспондентов и читателей . Газета жгла глаголом, высмеивала попов, разоблачала чудеса и не оставляла камня на камне от религиозной картины мира. В августе 1924 года на волне этого энтузиазма в Москве официально зарегистрировали Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ) .
Власти быстро поняли, что стихийное движение нужно брать под контроль. В ноябре 1924 года Антирелигиозная комиссия ЦК, а в декабре — Оргбюро ЦК поддержали проект создания всесоюзного безбожного общества . Закипела подготовка к первому съезду.
В апреле 1925 года в Москве собрался I съезд ОДГБ, который постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество. Его назвали скромно — «Союз безбожников» . Тогда же появился научно-методический журнал «Антирелигиозник», ставший мозговым центром движения. Замысел был грандиозным: власти рассчитывали, что создание всероссийской организации поможет перейти от кампанейщины и кустарных атак на религию к системной работе, в которую будут вовлечены партийные, комсомольские, культурно-просветительские структуры, а также широкие массы населения .
Но настоящий размах движение обрело в 1929 году. 11–15 июня в Москве прошёл II съезд, собравший 1200 делегатов . Среди них были 109 крестьян, 264 рабочих, 575 служащих и учащихся — социальный срез страны, которую собирались строить заново, без бога. Присутствовали даже зарубежные гости — делегации Интернационала пролетарских свободомыслящих из Германии, Австрии, Бельгии, Франции .
Съезд стал звёздным часом советской антирелигиозной пропаганды. С речами выступили Николай Бухарин, Анатолий Луначарский, Максим Горький, Демьян Бедный, Владимир Маяковский . Луначарский, нарком просвещения, выступал дважды и призывал: «Сейчас нужно перейти в самое мощное антирелигиозное наступление» . Горькому прислали записку из зала со словами пророка Исайи: «Горе тому, кто пререкается с создателем». Писатель ответил с трибуны: «Это, конечно, анекдотическая штука, что из среды безбожников идёт такая записка. Может быть, это провокация попов, но она идёт через какого-то человека, сидящего здесь, среди вас» .
Маяковский, верный своему революционному темпераменту, посетовал на «вегетарианский» характер борьбы: «Если бы они мне дали две-три антирелигиозных пьесы или десять-пятнадцать антирелигиозных романов, я пришёл бы сюда, выложил бы на стол и сказал: вот вам наши приветствия. К сожалению, наша антирелигиозная литература ещё слаба» .
Именно на этом съезде организация получила своё знаменитое название — «Союз воинствующих безбожников» . Слово «воинствующих» меняло всё: от просветительства переходили к наступлению. Был утверждён новый устав и оформлено детское движение — «Юные воинствующие безбожники» (ЮВБ СССР) . Девизом стала фраза: «Борьба против религии — борьба за социализм» .
Так скромная газета и горстка энтузиастов превратились в организацию, которая к 1941 году насчитывала около 3,5 миллиона членов . Они выпускали десятки изданий, открывали музеи, читали лекции, убеждали, агитировали, давили.
В 1921 году в Воронеже случилось событие, которое тогда мало кто заметил, — появилось первое непартийное общество атеистов . Никто не мог предположить, что этот скромный кружок станет зерном, из которого вырастет гигантская машина по искоренению религии. Но главную роль сыграла газета.
В 1922 году начала выходить «Безбожник» — издание, вокруг которого мгновенно сформировалась целая сеть корреспондентов и читателей . Газета жгла глаголом, высмеивала попов, разоблачала чудеса и не оставляла камня на камне от религиозной картины мира. В августе 1924 года на волне этого энтузиазма в Москве официально зарегистрировали Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ) .
Власти быстро поняли, что стихийное движение нужно брать под контроль. В ноябре 1924 года Антирелигиозная комиссия ЦК, а в декабре — Оргбюро ЦК поддержали проект создания всесоюзного безбожного общества . Закипела подготовка к первому съезду.
В апреле 1925 года в Москве собрался I съезд ОДГБ, который постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество. Его назвали скромно — «Союз безбожников» . Тогда же появился научно-методический журнал «Антирелигиозник», ставший мозговым центром движения. Замысел был грандиозным: власти рассчитывали, что создание всероссийской организации поможет перейти от кампанейщины и кустарных атак на религию к системной работе, в которую будут вовлечены партийные, комсомольские, культурно-просветительские структуры, а также широкие массы населения .
Но настоящий размах движение обрело в 1929 году. 11–15 июня в Москве прошёл II съезд, собравший 1200 делегатов . Среди них были 109 крестьян, 264 рабочих, 575 служащих и учащихся — социальный срез страны, которую собирались строить заново, без бога. Присутствовали даже зарубежные гости — делегации Интернационала пролетарских свободомыслящих из Германии, Австрии, Бельгии, Франции .
Съезд стал звёздным часом советской антирелигиозной пропаганды. С речами выступили Николай Бухарин, Анатолий Луначарский, Максим Горький, Демьян Бедный, Владимир Маяковский . Луначарский, нарком просвещения, выступал дважды и призывал: «Сейчас нужно перейти в самое мощное антирелигиозное наступление» . Горькому прислали записку из зала со словами пророка Исайи: «Горе тому, кто пререкается с создателем». Писатель ответил с трибуны: «Это, конечно, анекдотическая штука, что из среды безбожников идёт такая записка. Может быть, это провокация попов, но она идёт через какого-то человека, сидящего здесь, среди вас» .
Маяковский, верный своему революционному темпераменту, посетовал на «вегетарианский» характер борьбы: «Если бы они мне дали две-три антирелигиозных пьесы или десять-пятнадцать антирелигиозных романов, я пришёл бы сюда, выложил бы на стол и сказал: вот вам наши приветствия. К сожалению, наша антирелигиозная литература ещё слаба» .
Именно на этом съезде организация получила своё знаменитое название — «Союз воинствующих безбожников» . Слово «воинствующих» меняло всё: от просветительства переходили к наступлению. Был утверждён новый устав и оформлено детское движение — «Юные воинствующие безбожники» (ЮВБ СССР) . Девизом стала фраза: «Борьба против религии — борьба за социализм» .
Так скромная газета и горстка энтузиастов превратились в организацию, которая к 1941 году насчитывала около 3,5 миллиона членов . Они выпускали десятки изданий, открывали музеи, читали лекции, убеждали, агитировали, давили.
👍9🤔4